Анатолий Литманович

Анатолий Литманович

Все стихи Анатолия Литмановича

* * *

 

...Что ж вы – падайте! С карнизов, парапетов,

минаретов, колоколен…

                                    И с Небес,

и, утрачивая форму и приметы,

обретёте в невесомости свой вес.

С пьедестала, и с погоста, и с помоста,

и с подмостков, и с подножек, и во сне...

Духом, в ноги, в омут, в пропасть.

                                    В детство – просто...

Ну же – падайте же!

                                    Падайте!

                                                В цене,

с ног, постов, платформ, мостов, балконов, башен

(хорошо закрыть глаза и так парить);

но падение в глазах любимых ваших –

вы сумеете его остановить?

 

И осколками сверкает ваша нежность,

как планету окружая вас в пути;

и паденье, как ни странно, неизбежно

превращается в движение светил;

и паденье по орбите продолжая,

и в падении верша свои дела,

ваши праведные души возвышают

ваши грешные небесные тела.

 

* * *

 

...и вспорхнула, как птица, душа.

Ей бы, дуре, гулять не спеша,

да поклёвывать просо,

и не солнцу навстречу лететь,

а в трудах повседневных потеть,

избегая вопросов...

Только птица породы иной

высоко-высоко надо мной,

беззащитна, ранима.

Я возьму у соседа ружьё

и шарахну дуплетом в неё...

С Божьей помощью – мимо!

 

 

* * *

 

Бело-белый снег нефотогеничен

не добавит контраста в бороду старику

я ему сказал бы но он летит

а я не могу по-птичьи.

Разве только – и то с акцентом –

«кукареку»

и едва ли разбудишь кого

вот таким фальшивым

петушиным криком

погрузились в мнимую смерть безумия и умы

бело-белый снег заваливает машины,

заблудившихся пешеходов,

заблудших собак и белок

но в картине ночи,

чирикай или мурлыкай,

не становится меньше тьмы

 

где мой бес

жалею зову и плачу

по-бесовски зову но видимо он не слышит

а ребро моё... ребро говорит

я устало

на человечьем тихо повторяет

 устала

да и снег ничего уж почти не значит

а я всё зову и плачу

жалею зову и плачу

но всё тише и тише...

 

* * *

 

В Начале было Слово – а затем

            вершилось  Дело.

В некотором смысле

            свершаемому не хватало мысли.

А мысль витала в чёрной пустоте.

 

Она неслась неведомо куда –

стремительно – неведомо откуда

свидетельством нечаянного чуда:

в глуши Вселенной родилась звезда,

и небосвод родился голубой...

 

Летела Мысль – и превращалась в строчку.

Потом, сжимаясь в маленькую точку,

Вселенную наполнила собой.

 

Что Слово есть? Упавшая звезда.

Сгорело Слово, пролетая мимо.

Но Слово – силой Мысли – обратимо.

А Мысль – необратима. 

Никогда.

 

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Олегу Шмакову

 

В развалинах старого дома

Друг друга случайно нашли...

Ни слова, ни вздоха, ни стона

Не выжмешь из этой земли.

Но, выйдя из общего строя –

Кто нам этот путь начертал? –

И там не успеем построить,

Как здесь не смогли ни черта.

И нет у нас нового дома,

И в старый уже не войдём –

Ни я, избежавший погромов,

Ни ты, переживший погром.

 

6-7.05.90

 

* * *

 

Жизнь кончается

снова,

в который раз.

Вот небесный Снайпер

прищурил глаз

в неоптический свой прицел.

Метит в сердце,

а может,

над головой пустит пулю –

беги, мол, пока живой,

да зигзагами – пока цел...

 

* * *

 

И ветви кактуса качались на ветру.

Возможно, это – ветер ностальгии.

А может – просто встал не стой ноги я

(а встану с «той» – и тотчас же умру).

А ветви кактуса на фоне облаков

Таинственны, изящны и нелепы

Как будто вышли из фамильных склепов

Живыми через множество веков...

 

26 сентября 1992

 

* * *

 

Диночке Штивельман

 

И холод, и сырость.

Природа – на грани позора.

И грязь, и разор –

Очевидно, не случай – а участь.

И вялая роза упала из лапы Азора,

И, как ни крути, перевёртыш уже не получишь.

 

А роза упала…

 

А дождик, противный и меткий,

Бьёт, как по мишени,

По утренней свежей мигрени.

И в листьях дрожат от стыда, словно голые,

Ветки,

Как будто стесняясь рождённых от ветра движений.

 

И вроде бы так –

Календарь согласован с погодой.

И вроде бы всё по сезону,

Всё так, как и надо.

 

И всё-таки роза…

 

Из чуждого времени года

Растоптанный стебель –

Дитя неразумного сада…

 

Иероглиф

 

... стать корейцем и ни о чём не беспокоиться.

Только о чашке лапши 

и о чёрном поясе. 

Для старшего сына. 

Чтобы сносу не было. 

А там и пора на небо.

Пора на небо....

 

 

Кентавр

 

Вадику и Ане Пеккерам

 

Корм в коня, а потом из коня – но уже не корм,

и весьма далёк от любых санитарных норм.

Так и жизнь – в меня,

а потом из меня, 

постепенно так,

и уже не жизнь,

а ошмётки, отходы, шлак.

 

Вот стихи – из меня!

А ведь были-то не стихи –

бормотание, охи-вздохи, ха-ха, хи-хи.

Но прожгли дорогу наружу сквозь кровь и плоть,

и сложились в то, что мне нашептал Господь.

 

конь в пальто а потом без пальто

он всё тот же конь

только корм не тронь

и жизнь и стихи не тронь

пусть себе существуют как есть

пусть пока живут

а коню-то найдётся кнут.

 

И поэту – кнут.

 

* * *

 

Клетки наших желаний – тесны.

Птицы наших надежд – подневольны.

Для сердец с затаившейся болью

потепление – признак весны.

За мгновение, данное нам,

понимаем: кончается вечность,

и приходим в итоге конечном

к тем, остывшим уже, очагам,

где пьянит нас и греет порой

наш холодный и трезвый рассудок.

Мрачно шутим: мол, нам не до шуток,

мы так заняты глупой игрой –

всё на головы ставим слова,

ставим опыты, ставим вопросы.

Всё так странно у нас, так непросто –

просто кругом идёт голова.

Вот бы нам себя так приучить –

может, этим хоть что-то исправим? –

выполнять исключенья из правил,

а о правилах – просто забыть.

Это – нить сквозь тревогу и мрак

прямо к выходу из лабиринта,

где возможен невиданный синтез

Мира, Правды, Любви и Добра.

 

…Ну а нам – всё б трезвонить с утра

в Службу Справок Собрания Судеб:

Что нам делать?

и что с нами будет?

Может, нам собираться пора?

Все морщинки собрав на лице

в ожидании добрых советов,

слышим вечное «ждите ответа»

и коротенький зуммер в конце.

 

* * *

 

Коль  вы – не кот, иль не кота знакомый,

вам не понять…

Чтоб избежать беды,

домашний кот, я ухожу из дома,

на всякий случай путая следы…

 

Мне, право же, ничем не досаждают

ни злые псы, ни полчища мышей;

и, в качестве кота, меня ласкают.

А лучше, если б выгнали взашей –

и расставаться было бы нетрудно.

 

Дыханье – чаще. Жизнь – на волоске.

Я – старый кот.

Я ухожу отсюда,

чтоб умереть от дома вдалеке.

 

Я в этом доме знаю каждый запах,

изгибы крыши, тайны чердака…

Монетку в зубы – и на слабых лапах

туда, где Лодка, Лодочник,

                                                Река…

В тумане зыбком

берег незнакомый всё ближе,

в ореоле золотом.

Я очень стар. Я ухожу из дома,

чтоб смерть не посетила этот дом.

                                        

5.10.99 – март 2000

 

Молитва

 

Зачем Ты создал этот мир,

Ты что, не понял, что будет такая заморочка?

(дети пишут письма Богу)

 

Господи, слушай, о чём мы с тобой говорили?

Что мы несли? 

Да, и что мы такое курили?

Только и помню, как ты забивал косячок...

Боже, я плакал.

Я плакал во сне – отчего же?

Боже, открой мне секрет – изуми меня, Боже!

(Он – подожди, говорит, потерпи, дурачок...)

Люди – они в суете, копошатся, роятся.

Ну, как они и не любят тебя, а боятся?

Или, вконец одурев, среди белого дня

топчут ногами ни в чём не повинное солнце

и обвиняют во всём бессловесных эcтонцев...

или японцев...

Ладно, чего там – евреев –

тебя и меня.

Впрочем, к чему зубоскальство и глупые шутки.

Боже, поверь, не осталось уже ни минутки...

(Бога тошнит – этот мир, говорит, эта блажь...)

Я же, наивен не в меру, доверчив не в меру,

Верю в людей. То есть, в сущности, верю в химеру.

Точно как ты, сотворивший не мир, а мираж.

 

* * *

 

Муки творчества?

            Да разве это – муки?

Это – листья, разрывающие почки.

Это – вдруг – в слова собравшиеся звуки,

Это – вдруг – слова, собравшиеся в строчки.

Это – больше. Это – новое рожденье

                                                Самого себя

                        в тревоге и печали,

И от всех тревог и мук освобожденье,

Если звуки ни полслова не солгали.

                    

4.11.88

 

* * *

 

На последней странице

телефонной книги,

как, впрочем,

и на всех остальных её страницах,

а также в воздухе и на крышах,

на стенах, тротуарах

и светофорах,

На старомодном плаще

            пробежавшего мимо вприпрыжку

немолодого уже человека

Я вижу с закрытыми глазами

твоё имя,

            принесённое ветром,

                        побывавшим на твоих

                                               ресницах.

И почему-то

неправдоподобно

            реально

                        ощущаю солёный вкус

                                               на губах.

Может быть, этот ветер – с Мёртвого моря…

 

Лучше бы мне не закрывать

 глаза никогда.

            Никогда не закрывать

                                               глаза,

чтобы забыть и не видеть.

 

* * *

 

Юрию Лоресу

 

Не бела была зима –

Дождь, распутица и слякоть.

Иногда хотелось плакать,

А порой – сойти с ума.

 

Что-то строить, что-то бить,

Быть безжалостным уродом,

В чём-то убедить природу,

Что-то в мире изменить,

 

Петь отчаянным птенцом,

Слушать чьи-то возраженья,

Но в зеркальном отраженье –

Незнакомое лицо.

 

Серый дождь хлестал в окно,

Птица в комнату влетела.

Что-то в мире изменилось,

Но – увы – опять не то.

 

Недопитое вино.

Лист бумаги – чистый, белый.

Воск оплыл, свеча сгорела.

Так – пустяк, антициклон.

 

 

* * *

 

Опознанный летающий объект:

конкретный курс и высота полёта.

Каких-нибудь полпачки сигарет,

пока ты – пленник в чреве самолёта.

Каких-нибудь несчастных три часа –

а целый век не заглянуть в глаза.

 

Вонзаешься в синеющие дали –

как-будто Богу затянуться дали

серебряной сигарой в небесах.

Он выкурил её, не дёрнув глазом,

в одну затяжку –

и исчезла разом,

растаяла буквально на глазах.

 

Орёл или решка

 

Как хорошо подброшенной монетой

себя почувствовать;

взлетая, кувыркаться,

блестя на солнце

то орлом,

то решкой,

и, наконец,

достигнув апогея,

вдруг неожиданно

рвануться по орбите

или, к всеобщему недоуменью,

встать на ребро,

полёт свой завершив.

 

* * *

 

После радости (пусть звучит банально и пошло)

как тупой кошмар

что беспомощно гонишь прочь,

вместо светлого дня наступает

ночь –

и тошно!..

 

Кто-то там за пределами здравого смысла

просчитав на триста ходов вперёд

переносит фигуры из клетки в клетку

и ничтоже сумняшеся,

точно крыса перегрызает глотки,

делает новый ход

совершенно безжалостно

отправляя потомков к предкам.

И того гляди опустеет его доска

все фигуры пожертвовать

ему ничего не стоит

разобьётся ладья о верхушки подводных скал

в полумиле от берега

никого не спасти –

пустое.

 

Опустела доска

опустел мой мир.

 

Опустил

глаза – и нарушился ход светил

горизонт беспросветно светел

и иссякли слёзы и иссушил их

ветер

я спросил ну зачем,

почему ты их всех убил?

 

Не ответил.

 

Поэзии мало

 

1

 

Пoэзии мало.

В обыденной жизни поэзии мало,

хотя не однажды она нас вела и спасала.

Поэзии мало, а много – ненужного смысла:

всё больше царят в головах

семизначные числа.

 

Палитра смешалась, но вышел не серый, а красный…

Как было прекрасно,

когда мы бывали несчастны,

когда мы, помимо желанья, нуждались друг в друге,

и все расстоянья в пружину сжимались,

упруги.

 

2

 

Поэзии – мало.

Одной лишь  поэзии – мало.

И надобно что-то чтоб с ней

по соседству витало,

чтоб мы этот факт осознали

и трезво и строго;

чтоб стало понятно,

что в жизни Поэзии

много.

 

3

 

Да, всё-таки много!

В обыденной жизни Поэзии много.

Порою она неказиста

и даже убога,

но всё же она украшает…

Ах, нет – устрашает,

верней – угрожает

всему, что нам в жизни мешает,

и тем превращает

любое движение в чудо –

от взмаха ресниц

до мытья недобитой посуды,–

и тем объясняет,

что всё это – только начало,

и чтоб осознать это чудо –

                        Поэзии мало…

 

Размышления поэта за токарным станком

(Индустриальный этюд)

 

Поэзия на шпиндель намоталась.

А что осталось?

Что-нибудь осталось?

Какая-то убогая строка?..

 

Бессвязные, разрозненные мысли,

беспомощные, в воздухе повисли,

и канут – станут жертвами станка.

 

Останется, наверное, немало:

холодный блеск покорного металла,

над коим власть непросто обрести.

 

А он сопротивляется, скрежещет,

но всё-таки по-новому заблещет.

 

А впрочем – проще.

Просто заблестит.

 

Рыба-луна

 

Из-под тучи луна,

эта жирная рыба-луна,

вся облеплена илом, всплывает.

И с мутного дна вслед за ней

вереницей всплывают такие дела

и тела!..

Вот и рыба-пила,

а за нею и рыба-дала.

И, задрав к небесам свою голову,

смотрит чудак и бормочет:

– Здесь что-то не так,

что-то явно не так –

если рыбы всплывают с небес,

можно лишь об одном, невозможном, подумать –

что мир перевёрнут вверх дном,

если рыбы всплывают со дна...

 

И уже из-под ног ясно слышатся птиц голоса,

и тогда человек понимает: внизу – небеса,

и расправивший крылья выходит на хлипкий карниз.

Он свободен и счастлив – летит –

девять – восемь – одна –

то ли вверх, то ли вниз...

 

* * *

 

Сколько жизней прожить, чтобы стало понятно и просто –

сколько жизней прожить, сколько минных полей перейти? –

что поэты, как люди не слишком высокого роста,

неспособны провидеть препятствий на долгом пути.

 

Сквозь толпу продираясь, пытаюсь нащупать дорогу.

Путь извилист и грязен, и вязок в промозглой ночи.

 

Ночь дубасит в тамтамы

пустыня не слушает Бога

и звезда от звезды отвернувшись

угрюмо молчит.

 

 

* * *

 

Стали дни короче,

а ночи – ещё короче.

Наступило вдруг

Непонятное Время Года.

И сидят вороны,

безмолвно беду пророча;

и бредут по водам пророки,

не зная брода.

 

Вспять текут,

повинуясь

забытым давно законам,

реки памяти,

реки любви,

изобилья реки.

Тихим зовом,

недобрым словом,

картонным звоном

наступают вдруг

Непонятные Человеки,

и от счастья им

иногда становится плохо,

и они ведут себя

всё нахальнее и капризней...

 

Впереди – прожитая, в общем, уже

Эпоха.

Позади грядёт

Непонятное Время Жизни.

 

* * *

 

И ветра переток, и капля дождевая.

Бессонницы моей кибитка кочевая...

А. Кобенков

 

Столько долгих лет без родного слова,

без любви, без воздуха, без тепла...

Покачнулась жизни моей основа –

аж посуду сбросило со стола!..

Под язык таблетку, перо навскидку –

метишь в сердце пёрышком, как стрелой...

Лошадей! Карету!.. Да нет – кибитку.

И глаза зажмурить – и с глаз долой!

 

И несёшься в ночь,

от тумана злого не ища добра,

не уняв тоски.

Раскололась жизни моей основа,

как посуда – вдребезги, на куски...

И, как будто к прошлому непричастен,

сжал остатки будущего в горсти...

Раскололась жизнь, как посуда – к счастью –

И осколки некому подмести.

 

Урок точной механики

 

Разобрать себя по винтику,

как настольные часы:

вот – извольте-ка, взгляните-ка –

борода. А вот – усы.

Вот глаза. А вот – конечности.

Части прочие вразброс.

Вот вам помыслы о Вечности,

Вот – о смерти (и всерьёз).

Вот порядочность –

пинцетиком на предметное стекло.

Аккуратно по пакетикам –

всё накопленное зло.

 

Все усмешечки-ужимочки,

все раздумья, все дела –

как колёсики-пружиночки

раскатились вдоль стола.

И уже не представляется,

как всё это соберёшь.

Вон доверчивость валяется,

вот – озлобленность и ложь.

 

Вы извольте-ка, взгляните, как

всё закручено хитро.

 

Раскрутить бы всё

по винтику – и в помойное ведро.

 

Чистосердечное признание

 

Вчера убил Чеширского кота:

улыбочка какая-то не та! –

нахальная, скабрёзная и злая.

Он повреднее плотоядных крыс.

Он лишь пугает маленьких алис –

оскал звериный в воздухе витает.

 

А что б ему, как всем, мышей ловить,

раскатывать клубок, а после нить

запутывать – без дела, для забавы?

Теперь поставят памятник ему.

Меня ж – в тюрьму. За что? И почему?

 

...Но кто-то из толпы мне крикнет: «Браво!»

 

* * *

 

Что-то слева мне под ребро –

но уже не бес

и покуда, по-видимому, ещё не нож.

Это Залмана и Моисея кровь,

иудейский крест.

Я их внук.

Я другой.

Я – сам.

Я на них похож.

Кровь невинно убитых,

стекаясь со всей земли,

в мои вены вошла,

пульсирует, бьёт в виски.

Je ne suis pas Paris, mon cher,

Je ne suis pas Charlie.

Я Вселенной безжалостно

и не слишком уж бережно

взят в тиски.

Сердца стук – единственный верный ритм.

Паранджой знамён

не покрою своё лицо.

Помогите мне, Моисей и Залман.

В конце концов,

я ваш внук,

и я пока ещё

не убит.

 

* * *

 

Олегу Шмакову

 

Это дерево вовсе не ценит осенний наряд

И бесстыдно снимает

вполне ещё сносное платье,

И со свистом, со скоростью ветра

в лицо мне летят

потерявшие разум и честь

краснокожие братья.

 

Их сгребут, словно мусор.

Сожгут как бессмысленный хлам.

Так сжигают мосты.

Так сжигают тетради поэты.

И потянет дымком

по озябшим под утро дворам,

И запахнет зимой

И весной,

И несбыточным летом.

 

Этюд на берегу реки

 

К чему мне деньги, власть и слава,

Чумная дьявольская прыть!

Стою один у переправы, в сомненьях:

Плыть или не плыть?

Мелькают в лодке чьи-то тени.

Один – стою на берегу.

Да! Я опять пришёл без денег.

Уж по-собачьи, как смогу...

 

 

* * *

 

Я вам напишу из далёкой страны

письмо  на красивой бумаге

о том, что вы мне, как и прежде нужны, –

но сдержанным буду весьма,

и буду стараться ловить

налету

солёные капельки влаги,

чтоб вам не увидеть того, что стоит

за каждой строкою письма.

 

* * *

 

Толику Шварцману

 

Я примерял на себя этот мир,

                                               и постиг

после бессчётных подгонок и новых примерок:

он мне велик.

Безнадёжно, безумно велик.

Только вот жмёт, как ботинок,

что меньше на пару размеров.

 

Боже, как тесен!

Пытаясь его разносить,

я разгонялся и бился по всем направленьям;

думал взлететь, но пока что приходится плыть –

в точности муха, попавшая в банку с вареньем.

 

Словно струну, я пытался его натянуть –

оборвалась и исчезла в межзвёздном тумане...

 

Я постоял, прикурил,

и продолжил свой путь,

мир унося, как коробочку спичек,

в кармане.

 

февр. – март 2001