Анатолий Ларионов

Анатолий Ларионов

Четвёртое измерение № 26 (86) от 11 сентября 2008 г.

Подборка: Пограничная зона

Дорогой Анатолий Павлович!

Позвольте использовать замечательный повод – Ваш 60-летний юбилей, – чтобы сказать Вам и нашим читателям правду, и только правду. А она в том, что Ваш редкий дар речи – истинная поэзия, глубокая, серьёзная, чистая, доставляющая ценителям радость открытий и постижения.

Пусть судьба дарует Вам творческое и человеческое долголетие!

А мы с удовольствием публикуем Ваши стихи и надеемся, что наши читатели (ценители!) испытают ту же радость и благодарность автору.

 

С уважением,

Ирина Аргутина

 

«45»: Поэт сказал Поэту главные слова! Поэтому нам, поэтам, входящим в состав сборной альманаха образца-2009, остаётся с радостью присоединиться к пожеланиям соратницы.

Тостуемый пьёт до дна!

Спаси и сохрани

 

соломенной вдове в её сермяжной грусти

по Дому Без Дверей моей тоске былой

я низко поклонюсь открывшиеся в хрусте

черновиков мечты не ставшие золой

из рук моих (тебе вверяя хлеб скорбящих

им только и жива) прими и сохрани

о сколько дней и лет так мнимо-настоящих

он вычел наизусть из жизни полыньи

 

сирени куст тебе преодоленьем вечным

напоминаньем с глаз повязкой клятвой с уст

войдём скорее в дом его судьбой отмечен

в руках не куст а крест разросшийся как куст

из одиночества летящий слепок веры

когда я знал лишь то что дети и стихи

и первый поцелуй и боль утраты первой

всё пронеслось но всё хранят черновики

 

и дом простит обман мечты и подаянья

во имя божества бумажных якорей

рассудку и столу и примет покаянье

единственно из уст поэзии моей

спаси и сохрани! я знаю дом раскупят

до нитки и тогда откроется окно

как черновик и в нём твои слова проступят

здесь жил поэт но он – на небесах давно

 

Октавы

 

волчья грамота в кармане волчья ягода в саду

выкорчую сад с корнями не пойду на поводу

люди скажут недотёпа кто-то плюнет смачно вслед

в час всемирного потопа смоешь тот плевок поэт

 

доказать кому ранимость сопричастность боль восторг

всё равно что об пол мнимость викторина долг как торг

блеск условностей уловок фейерверк во имя бред

от поспешных недомолвок толку не было и нет

 

зябнут руки мысли души страшен так заглохший сад

не признавшая отдушин слушай встань ещё раз над

волчьей грамотой в кармане с горьким привкусом в роду

помянёт тебя на Каме песня спетая в аду

 

Капля

 

она растёт как приговор вмещая

себя с трудом в незыблемую форму

дарованную ей самой природой

свернув пространство до законов плоти

и ими пресыщаясь в этой рабской

колеблющейся хрупкой оболочке

она созреет и слезой паденьем

гармонию привычную встревожит

но не изменит только миг и капля

разбита вдребезги и новые зачатья

поспешно примут те же формы рабской

свободы плоти жаждущей полёта

и это будет продолжаться вечно

 

Имя

 

Ночами отчаянья, мрака ночами,

цепями чужими гремя, сквозь прах

в себя опускаясь любви лучами, –

(бессмертный в смертном) исчезнет страх.

 

Не названый бог. Ах, не то! Созвучьям

в крови, как в тысячелетнем гриме

теряя не более, чем заучат

гены в клетке, – должно быть имя.

 

В хаос опрокинуто, чашу подъемлет

ужасное, выйдя из памяти склепа,

и в форму вливаясь, упрётся в землю,

и дикой догадкой подобье слепит.

 

И дальше, по кругу, в наследья чащу

войдёт, как в будущее, растворясь.

Имя! Прошлое? Настоящее?

Будущее?.. Но кровная скрыта связь.

 

Одиссей

 

день болтается на привязи мой и раб и господин

я без умысла и примеси одиночества один

что мне делать с обалделою от безделья тетивой

проступившей нитью белою на судьбе моей кривой

 

паруса давно распроданы льдом подёрнуто весло

день без имени без родины ах куда нас занесло

крики чаек одичалые спохватившейся тоски

да в туманах за причалами безутешные гудки

 

Собеседники

 

 Фонишь, душа? Я громкость убираю.

И мне буханочку в 16, говорю.

Евгений Романов

 

когда собеседники мечут как бисер слова

и выше подняться уже не хватает ступеней

я вдруг понимаю что я понимаю едва

реальную связь между близкими пеной и пеней

 

в отдушинах речи хватаю живую струю

как рыба об лёд бьётся слово меж адом и раем

а враг мой язык мой притих на сей раз как в строю

припомнив дороги которые мы выбираем

 

Пограничная зона

 

Бахыту Кенжееву

 

Ты опять позвонишь и судьбой наполняя слова

будешь долго молчать чтобы я не нашёл границы

и опять в проводах будет бешено клясться молва

и пунктирной строкой выпадать на пустые страницы

 

столько лет не у дел выдыхая тоску и хандру

я ползу по трубе мелководно-пикантного рая

иногда просыпаясь чтоб водки хватить поутру

и вчитаться в сюжет нереально-родимого края

 

а проценты растут и условия ныне жёстче

у Харона в гостях изобилье кровавой икры

и когда позвонишь я из жижи привстану Отче

и спасибо скажу за бессчётные эти дары

 

Территория

(к вопросу о потере Крыма)

 

Терпкий, до одури, запах иода,

чёрно-зелёная нить прибоя,

будто бы горного привкус мёда

под непосильную соль гобоя.

 

Но акварелью написан полдень,

можно рукой горизонт потрогать.

Как запятые, наивны волны.

Кто теперь помнит их дерзкий грохот?

 

Как? Мы прощаемся? Это значит –

кто-то в оркестре смертельно болен?

...Всадник безумный по полю скачет.

Он, наконец-то, собой доволен.

 

Ностальгия

 

кажется мне вот немного ещё поживу

всё переменится мир станет ярче теплее

белая лошадь под окнами щиплет траву

бродит старик по оставленной Богом аллее

 

тянутся к солнцу скупые следы как мосты

в соде зрачков отражается то что за взглядом

белая лошадь не прячет своей наготы

и поделом что никто не присутствует рядом

 

кто-то пророчит искусство мертво впереди

снег за окном и исчезли русалки с фасада

только старик продолжает беззвучно идти

по золотой чешуе монастырского сада

 

* * *

 

в яме оркестру (теперь это видно) дана

мука ключа откровение нотной тетради

выпита жизнь и похоже до самого дна

всех этих «ля» и гармонии выдоха ради

 

кто там во фраке размашисто чертит круги

руки ломая пытаясь за воздух держаться

в яме оркестру (теперь это видно) шаги

каждый из тьмы не должны на игре отражаться

 

выпали ноты убогой несушке в подол

что с ними делать она не признает и спьяну

ах дирижёр режиссёр волонтёр валидол

из перехода в метро погребальную яму

 

* * *

 

Я научился вам, блаженные слова.

Осип Мандельштам

 

я научился не смотреть в окно

не замечать какое время года

и не играть с судьбою в казино

и писем не писать себе в угоду

 

я счастлив и спокоен на краю

бумажного припудренного рая

я это счастье мёртвое крою

от памяти кусками отдирая

 

а если и прорвётся солнца луч

из виртуальной памяти в живую

он к сердцу больше не отыщет ключ

не превратится в рану ножевую

 

пусть от него кружится голова

и пальцы в кровь сотрёт клавиатура

«я научился вам, блаженные слова»

всё прочее – литература

 

* * *

 

в Царицыно октябрьские дожди

с придворных яблонь сняв остатки лета

льнут ко дворцу и неуместный мне

восторг афиш срывают со стены

уверенным смеющимся staccato

 

сегодня в церковь каменное трио

вступает взглядом как бывало встарь

и по мосту за ним бежит мальчишка

и крестится старик и цок цок цок

роняет медь пропущенное время

 

стою зонтом поддерживая небо

среди размытых акварельных зданий

и кланяюсь почтительно хозяйке

невидимой как и её карета

свой путь домой прошедшие сполна

 

Придорожный миндаль

 

Пока не зацвёл – неприметен миндаль. До поры

и мы для кого-то – подобия чёрной дыры.

 

Икона над словом. Дотянешься – мир и покой.

И хочется верить. И страшно от мысли такой.

 

Но, кажется, канет к закату идущий закат.

Живые снежинки – летим сквозь судьбу наугад.

 

И солнечным светом ажурная пенится шаль.

И сердце поёт. И цветёт придорожный миндаль.

 

Отрывок

 

колёса с придыханием озвучивают дорожный арт-рок

отбежали сосны вверх и в стороны от полотна

дорога долго катится на восток

на запад скатывается страна

 

дорога к поэту всегда несправедливо длинна

иногда шок иногда узелок впрок

в тамбуре дымно но весело из окна

здравствуй-прощай насвистывает март-Рок

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

прощай не прощая и залпом на посошок

(бес в ребро стучал пронесло) до дна

выпито вино от Бога и строк

заплетается невостребованная глубина

 

* * *

 

и я его вычислил этот путь до полыньи

злато выцвело не обессудь да пойми

 

не всегда летели хлопья с глухих небес

пятаки не росли в глазницах и боль на вес

 

не давалась походя на краю

скользкой проруби бог ли бес всё в струю

 

приготовил же нам лесенку из стекла

(полынья да в полымя истекла)

 

«ах зима красотка краля» я голосил

но сургуч уже болтался без сил

 

злато выцвело зло подтаяло стало быть

надо сызнова под корень рубить

 

* * *

 

в комнате душно мир не предусмотрен окном

девять этажей давят каждый своим уставом

слышно как призраки бегают всю ночь за вином

и как до утра скрипят старых лифтов суставы

 

выйду во двор на скамье ко мне подсядет тоска

и о ноги потрётся майской памяти подвывая

а из окон дома ею выстроенного из песка

я услышу смех выходящего из депо трамвая

 

время пятится и мы ещё друг друга щадим

но ненадолго потому как немного странно

что оказывается я давно здесь сижу один

а дворник сказал что в сущности ещё очень рано

 

и опомнившись я молча в свой поплетусь подвал

допишу украдкой выбеленные судьбой строки

пока кондуктор песочный свидетелей не позвал

и пока терпят давно уже зыбкие сроки

 

* * *

 

Укачивают волны бытия.

Куда спешим, попутчица моя?

 

От скошенной травы слезит глаза.

В последний вальс пустилась стрекоза.

 

И уплывает память по реке.

Монета пробудилась в пятаке.

 

Дышу на зеркальце: – Очнись, очнись, жена!..

Ведь нам другая грезилась страна!

 

В этой книге

 

Вите и Розе

 

1.

 

состарясь в электричках и метро

в них мельтешат как в колесе обзора

одни и те же лица по утрам

и рады колесу как пилигримы

но быт несытый не переносим

на языки родительских иллюзий

как символ Леонардо не вписать

в пятиконечную звезду эпохи

угла куда прилепится душа

невидима но зрима

отражаясь

в запечатлённых ею же глазах

всех встреченных когда-то в тех вагонах

 

2.

 

в этой книге которая много лет пуста

сокровенные проступают на свет места

 

юности из-под колёс подмосковных хмель

роза оттепель срывающие судьбу с петель

 

впрок святили воду послушники по ночам

так мы жили по исходящим вовнутрь лучам

 

пустота тогда ещё почти не росла в вещах

и гравёры-осы пыжились клевеща

 

но не вышло радугу скрыть за сменой вех

я и сам как весточка из вагонов тех

 

Странник

 

странник где тебя носило время в формуле воды

поостыло и смесило нестандартные следы

 

стали ровными дорожки и короткими концы

истину к столовой ложке приобщили мудрецы

 

пишут бройлерные роли зарифмованные вши

валидол свободной воли так же моден для души

 

на семи холмах вороны перспективу сторожат

тиражируются троны и под землю не спешат

 

для тебя в трамвае место забронирует любой

но особенно что лестно есть мобильная любовь

 

странник где тебя носило в жизни столько перемен

ах тебя давно простила мать привставшая с колен

 

На кофейной гуще

 

1.

 

в чёрной кружке стеклянной кофе вечерний доктор

задымлён осязаем горек рецепт как века назад

ты не помнишь его не знаешь зачем и кто ты

жестом отодвигая вавилончельный фасад

 

что гадать как года итожа из зёрен зори

колыбельную вынут страшный внося ассонанс

в форум храмовый чёрным отображая в створе

пред аналоем вставших на четвереньки нас

 

2.

 

я вижу холм где память обо мне

ещё не оцифрована в огне

коллекционном

где упав на спину

катает глину личный скарабей

Miles Davis нам играет на трубе

воздушную сшивая паутину

 

и памятью расплавленный закат

стекает на бумажный циферблат

на свежий холм

и дальше на равнину

куда ещё не долетел песок

и жжёт трава сканируя висок

и солнца луч срезает пуповину

 

3.

 

в молодости женщина провела черту

за которой боль бессмысленна и пуста

жизнь давно растаяла леденцом во рту

дети выросли затоптана и черта

 

но не стирается – вот она – на виду

благо дари радуйся собирай плоды

дважды в реку одну скорее войду

чем ей кто-то завтра подаст воды

 

4.

 

лучник на крыше стоит давно

смотрит на окна невидим как же

в этом-то возрасте нам дано

много чего разглядеть в пейзаже

 

сонник на кухне но нет ни сна

ни толкования дом по найму

жаль что ты лучник не пьёшь вина

в гости б зашёл исповедал тайну

 

лучник ты рано отводишь взгляд

или слова мои что-то значат

страшно игру начинать с нуля

ибо отсчёт здесь не нами начат

 

* * *

 

Начинаются долгие сторожевые дни –

время икс для повального зализывания ран.

Но чтобы вырваться из волками помеченной западни,

нужно плюнуть на волчий (нет, сучий) план.

 

Приветливо улыбаться, на волчье натыкаясь дерьмо,

забыть своё имя, притвориться, что давно зима.

Но и этого недостаточно, ибо сие умом

не постигаемо. Пограничная зона. Тьма.

 

Вот так мысленно и обретаешь рай в шалаше –

и воздаётся каждому по вере его, по делам.

Легко, должно быть, становится и душе,

когда она уже не принадлежит вам.

 

* * *

 

На дверях заросли замочные скважины,

сползла краска, выступила смола.

Покрываясь корой и вновь становясь деревьями,

они вернулись в места своей юности.

Оголённые каменные стены

легко пропустили время.

И вот песок.

Можно попытаться выжить.