Амаяк Тер-Абрамянц

Амаяк Тер-Абрамянц

Новый Монтень № 18 (546) от 21 июня 2021 г.

Пора идти в кино

Как обычно, заведующий реанимацией Юрий Сергеевич Хромов явился на работу первым. Переодевшись в ординаторской, уже без десяти восемь он вошёл в отделение.

Здесь было затишье. Неряшливо крашенная девица у телефона вяло скользнула по нему взглядом и, зевая, уставилась в оконную пустоту. Под лестницей стояла каталка с телом, накрытым простыней и, как обычно в таких случаях, когда накрывали голову, её не хватало на ступни, и они торчали, всегда одинаковые – серо-синие, со сплюснутыми, слипшимися друг с другом пальцами. И чёрный кот, отродье, приваженное со скуки пенсионерами-лифтёрами, сидел под каталкой и смотрел зелёными глазами на живого Хромова с явной неприязнью.

«Наверное, ожоговый», отметил про себя Хромов.

– А это ещё что? – спросил он у девицы, указав на каталку.

– Как чо, – с тупой безмятежностью улыбнулась она, ещё не остывшая от полуночных шофёрских тисканий. – Мертвяк… – и снова уставилась в окно, всем своим видом будто говоря: «Хозяин нашёлся! Вот как заявление на увольнение напишу, сам главврач уговаривать будет!..»

– Я спрашиваю, почему не увезли до сих пор в морг?

– Машины нет, – соврала крашеная. Не до трупа было – Сеня хлебал украденный ею у старшей сестры медицинский спирт и мял её, как пластилиновую, и лишь полчаса назад ушёл восьмёрками отсыпаться в гараже.

Очередной эпизод классовой борьбы закончился полной победой пролетариата, и Юрий Сергеевич это сразу понял и только подумал: «Срочно надо звонить в гараж, шофёры наглеют».

Он быстро поднялся по лестнице и вошёл в отделение.

– Здрасьте, Юрий Сергеевич, – поздоровалась Леночка, новенькая медсестричка, только в этом году закончившая медучилище. Она поспешила в палату, а за ней сразу показалась её пожилая напарница Раиса Никитична.

– Ой, Юрий Сергеевич, уж и намаялись мы! – Раиса Никитична по-старушечьи всплеснула руками, восторженно смотря на Хромова.

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогая. Иванов где?

– У себя, дневники пишет… А у нас ожоговый помер…

– Знаю, отмучился, Раиса Никитична.

– Царствие ему небесное… а доктор ночью ни столечко не поспал, всё то одно, то другое.

– Ну, ничего, Иванову полезно, похудеет, – рассмеялся сухим посвистывающим смехом Юрий Сергеевич.

– Да ведь жалко…

– Юрий Сергеевич! – крикнула Леночка из палаты. – Подойдите к черепному! – В её голосе посторонний человек не услышал бы ничего особенного, но Хромов всем опытом старого реаниматора уловил в нём ту особую безлично тревожную нотку, которая заставила его через несколько мгновений быть у головы больного. Он сразу попытался нащупать на шее толчки сонных артерий, но кончики пальцев чувствовали лишь податливо ползущую ткань. Мерно стучал и шипел аппарат искусственной вентиляции лёгких. Грудная клетка лежащего с методической точностью вздымалась и опадала, но сердце его уже молчало.

– Лена, адреналин с хлористым! На длинной игле! – жёстко приказал он, уже с каждым толчком ладоней сильно прогибая грудную клетку и заставляя сердце выбрасывать всё новые и новые порции крови: раз-и, раз-и, раз-и!..

Лена кинулась было к стеклянному шкафу с медикаментами.

– Стой! – вдруг рявкнул Хромов. Будто споткнувшись, Лена остановилась.

– Шагом! – жёстко приказал Юрий Сергеевич. – Быстрым шагом!

В палату на шум ворвался Иванов с мешком «Амбу» для искусственного дыхания, но, увидев, что аппарат работает, отложил «Амбу».

– Сергеич, заменю, – сказал Иванов, вставая на место заведующего. Он продолжал массаж сердца, а Хромов воткнул длинную иглу в плоскую безволосую грудь, потянул поршень на себя, и раствор в шприце вмиг окрасился алой кровью.

– Попал!

Медленно ввёл раствор.

– Ну-ка послушай!

Иванов приставил фонендоскоп к груди и услышал гулкие отдалённые удары, но потом всё затихло.

– А, чёрт! – выругался он и снова начал массаж сердца.

 

Минут через двадцать стало окончательно ясно…

– Не хочет жить, – сказал Иванов, отвернув веко и заглядывая в широкий, поглощающий всё и ничего не отдающий зрачок. – Большое размозжение мозга…

– Всё, – сказал Юрий Сергеевич, отключая аппарат: поршень ещё пару раз стукнул и затих. Грудь лежащего человека, последний раз со времени его рождения приподнявшаяся, опустилась и застыла навсегда, навсегда оборвалась вьющаяся с сотворения мира через неведомые личины и судьбы нить жизни.

– Кто он? – На лбу Юрия Сергеевича поблёскивали капли пота.

– Мотоциклист – ночью привезли… с девицей гнал: девицу-то сразу… С Южного шоссе привезли.

– Как фамилия?

– Алёхин.

– Запиши, Иванов, – кивнул Юрий Сергеевич. Он вытащил оранжевую, блестящую от холодной слизи трубку изо рта лежащего, внешность которого уже приобрела ту неподвижную серую безликость, что роднит все те лица, которые покинула душа.

– Послушайте, – взмолилась уже давно вошедшая в палату Раиса Никитична, – там на лестнице ждут…

– Кто? – не понял Иванов.

– Родственники, родные…

– Сказать – умер! – внушительно произнёс Иванов и тут же нахмурился. Был он рослый, грузный, щёку перерезал глубокий длинный шрам, и Раиса Никитична его побаивалась.

Доктора вышли из палаты.

Лена накрыла простыней незнакомое тело.

– Лен, – сказала Раиса Никитична, выйди, а?..

– Не хочу, – мотнула головой Лена, – как я им скажу, а вы старше…

– Вот и я говорю, – всплеснула руками Раиса Никитична, – ну почему, почему мы должны говорить родственникам? Ну что я им скажу? Никому не хочется, конечно… Мы же медсёстры, а им доктор нужен. Родственники должны с доктором говорить, правда ведь, Лен?.. – Она растерянно смотрела на Леночку, словно ожидая от неё ответа.

 

Иванов сидел в узкой комнатёнке дежурного врача за столом с селектором и двумя телефонами и быстро записывал историю болезни. Приплюснутая шапочка съехала слегка на ухо, от которого через всю щёку, поворачивая углом вниз, протянулся шрам. Плохое было сегодня дежурство, он был не выспавшийся и злой: это второй труп, а ночью скончался ожоговый, на седьмые сутки своих мучений… Хотелось курить, во рту стоял тухлый мясной дух. В комнату зашло несколько других врачей из других отделений узнать, кого из больных уже можно забирать себе. Свежие и выспавшиеся, они уселись в ожидании на узенький диван, перебрасываясь незначительными фразами, созерцая репродукции из «Огонька» с тяжеловатыми рубенсовскими музами, парящими над расписанием дежурств (их поместил сюда недавно кто-то из молодых шутников).

Крепкая пухлая рука Иванова быстро скользила по странице. Привычные фразы: «искусственная вентиляция… непрямой массаж сердца… инфузия внутрисердечно…» и последняя, обязательная: «Проводимые реанимационные мероприятия эффекта не дали». Он записывал эту последнюю фразу, стараясь скорее покончить с неприятным, и краем глаза уловил появившийся в дежурке ещё один белый халат, – возможно, ещё кто-то из докторов заявился – так и прут не вовремя сегодня!

– Скажите, как самочувствие Алёхина? – спросила появившаяся в халате немолодая женщина.

– Умер, – бросил он через плечо, не переставая писать. И все присутствующие увидели, как женщина, не сделав больше ни единого движения, как стояла прямо, так и не сгибаясь, с размаху рухнула срубленным деревом навзничь, и было слышно, как стукнулась о линолеум затылочная кость.

– Мать! Мать это! – В дверях появилось испуганное птичье лицо Раисы Никитичны.

В момент огромное тело Иванова словно подбросила пружина.

– Кто? Кто пустил сюда?! – взбешённо закричал он, кинувшись к женщине, но врачи уже поднимали её, укладывали на диван, и она, открыв глаза, зарыдала.

– Кто, кто дал халат? – надвигался на Раису Никитичну Иванов.

– Не знаю, не знаю я, – испуганно отступала Раиса Никитична. – Она сама прошла… – Появившаяся за её спиной Леночка растерянно молчала.

 

– Да-а, – сказал один из хирургов другому, когда они покидали комнату, – впервые вижу, чтобы слово сшибло человека с ног.

 

Медсёстры, сдав дежурство, собрались домой.

– Ой, и как же я испугалась!.. – сказала, расширив глаза, Раиса Никитична и прошептала, будто кто-то мог услышать: – Леночка, а они ушли?

– Стоят ещё на лестнице. – Леночка сняла халат, шапочку, вынула заколку, и на плечи хлынули свободно золотистые густые волосы. – Раиса Никитична, вы домой собираетесь?

– Сейчас, сейчас, – Раиса Никитична завозилась с сумкой. – Ещё в гастроном надо зайти… – Глаза её неожиданно широко округлились. – Леночка! А кактус полить?

– Какой кактус?

– Да на подоконнике, я уж месяц полить собираюсь…

– Да на что ему вода, он же кактус! – рассмеялась Леночка.

– Всё равно, хоть раз, кактус без воды тоже не может, – убеждённо сказала Раиса Никитична и, взяв поильничек с водой, зашаркала к подоконнику.

– Ну тогда я вас подожду, – Леночка устало села на табурет и подумала: «Сегодня обязательно схожу в кино, на какой-нибудь иностранный фильм». Вспомнила, что в кинотеатре идёт цветной широкоэкранный франко-итальянский фильм «Анжелика и король».

Тонкая струйка стекала в сухую глину. Раиса Никитична держала руку осторожно, чтобы не уколоться о заморские колючки. Потом подняла глаза, сквозь которые смотрела выцветшая добрая душа и увидела горбатые крыши одноэтажной окраины Новотрубинска, где прошла вся её жизнь, за ними зеленели поле и лес. В поле она увидела маленькую белоголовую девочку. Девочка щипала один за другим лепестки ромашки и шептала, сама не зная о ком: «Любит – не любит, любит – не любит…» Эта маленькая девочка была она. И, конечно, она уже и не старалась вспомнить, что сказал последний лепесток.

 

Иллюстрации:

Соколов Евгений «В больнице»;

Разумова Светлана «Ромашки на закате».