Александр Ёлтышев

Александр Ёлтышев

Все стихи Александра Ёлтышева

  • А в душе полыхает свет
  • А кто-то на малиновый пиджак
  • Аттракцион
  • Баллада о пустом экране
  • Беспилотник
  • Большой Взрыв
  • В канун апреля нас покинул март
  • Вот очередная заварушка
  • Всё хорошо: ты не сходишь с ума
  • Выступление
  • Двуединство
  • Дом
  • Дом фасадом обращён на магистраль
  • Друзьям
  • Дым
  • Ещё чуть-чуть – захлопнутся все двери
  • Запасной аэродром
  • Зловещая пустыня океана
  • Камень за пазухой
  • Капельница
  • Караульная гора
  • Когда двух сонных голубей
  • Когда твой опыт не опора
  • Кресло-качалка
  • Листву по городу разносит
  • Львиная доля
  • Людоед
  • Маралье царство
  • Март
  • Меж Западной Сибирью и Восточной
  • Мирон Доронин
  • Мои листопады
  • Морской залив я гладил мерным брассом
  • Мятежникам
  • Не дай нам, Боже, до конца познать Булата
  • Ноябрь
  • О патологиях
  • Однопутка
  • Остановочный пункт «4127-й километр»
  • Острый лайнер небеса поранил
  • Паутина
  • Позади спасённая Европа
  • Полярный круг
  • Пропал внезапно человек
  • Прощёное воскресенье
  • Пьяная баржА
  • Радуга
  • Радушно потчевал писатель
  • Рваные штаны
  • Репортёрам
  • С детства запомнились эти слова
  • С судьбою стычки были грубы
  • Сани
  • Слово и слова
  • Снег
  • Снегопад
  • Солдат
  • Сорок
  • Срубили дерево с гнездом
  • Старый скалолаз
  • Сухари
  • Тайский массаж
  • Татарка
  • Тишина
  • Тунгусский феномен
  • Ты в своей захлебнёшься весне
  • Упал мужик в осеннее ненастье
  • Художник дышит акварелью
  • Чёрная сопка
  • Чукча
  • Юность шальная, эпоха невнятная
  • … А это было будто бы сейчас

* * *

 

А в душе полыхает свет

не с утра, а с прошедшей ночи,

настроение – лучше нет,

от восторга весь мир всклокочен!

 

Прибываю в аэропорт

без волнений и опозданий,

всюду техника – высший сорт,

чудо-сервис, уют, комфорт,

зал несбыточных ожиданий.

 

* * *

 

А кто-то на малиновый пиджак

уже сменил свой арестантский ватник,

и, вытеснив кувалду и тесак,

эмблемой вновь двухвостый стал стервятник.

 

Но так же свято верит наш прораб,

что мы всё те же – в битвах не ослабли,

и в сотый раз наш доблестный генштаб

готовит наступление на… грабли.

 

 

Аттракцион

 

А вы лежали под слоном

прямым беспомощным бревном?

Вам в Таиланде бравый слон

покажет свой аттракцион:

ушами – хлоп, поднимет лапу,

поставит мягко на живот…

Тут вспомнишь маму, вспомнишь папу

и где кикимора живёт.

В отеле дама, как на углях,

кричала мужу в телефон,

что плоть её в дремучих джунглях

слегка помял могучий слон.

 

Баллада о пустом экране

 

Служил Гаврила в подземелье,

Гаврила «видики» крутил...

               

Служил я в видеосалоне,

где помогал Сильвестр Сталлоне,

Арнольд, Чак Норрис и Ван Дамм

душе доставить утешенье,

с извилин скинуть напряженье

и заработать на «Агдам».

 

В уютном аэровокзале,

точней, в его глухом подвале

располагался мой салон.

Как древние аэропланы,

прямые жёсткие диваны

давили пятками бетон.

 

И стены были из бетона,

и потолок, и две колонны...

Короче, интерьер салона

уныл, безрадостен и сер,

но оживлял сие уродство

весёлый ящик производства

ещё того СССР.

 

Соединённый с ним проводкой

в другом углу за загородкой

вертел кассетами «Фунай» –

продукт убогого японца,

коварный, как затменье солнца,

того гляди и так и знай.

 

Не понимал своей задачи,

что должен сутками ишачить

без передыху он на нас...

То вдруг возьмёт без реверанса

заглохнет посреди сеанса,

а то кассету не отдаст.

 

А зритель (это и понятно)

чуть что, кричит: «Рубли обратно!»,

но это делать свыше сил.

Я  отвечал: «Вы там потише»

и, доставая пассатижи,

«Фунай» доламывать спешил...

 

С утра обычно на экране

тащили лошадь на аркане,

друг друга били по мордам,

кричали, прыгали, давились,

короче, мило веселились

Брюс Ли, Дольф Лундгрен и Ван Дамм.

 

От отвращенья поднатужась,

я ближе к ночи ставил «ужас» –

это когда во все концы,

из гроба встав, довольно грубо

на зрителя оскалив зубы,

бредут лихие мертвецы.

 

А уж совсем на сон грядущий,

когда клиент попросит: «Круче!»

и все согласно засопят,

пыхтя, как на исходе духа,

крутая крутится порнуха,

и люди, надо же, глядят.

 

Любил я (каюсь пред народом)

когда нелётная погода,

и пассажир, угрюм и зол:

– Куда деваться ? – А в подвальчик:

возьми билет, займи диванчик

и расширяй свой кругозор.

 

Немало было средь клиентов

рвачей, бичей, интеллигентов,

освободившихся зека,

людей, подавленных морально,

закрепощённых сексуально,

летящих вдаль издалека.

 

Один афиши изучает

и долго, нудно выбирает,

бурча задумчиво: «Мура»,

другому же не до нюансов:

заплатит враз за пять сеансов –

и зубы к стенке до утра...

 

... В тот день гремело с небосвода,

в тот день нелётная погода

стояла долго на дворе,

а ближе к ночи стало душно,

и зрители единодушно

смотрели сны в моей норе.

 

Я  отключил страдальный плейер

и думал: сколько же сумею

по пробуждении урвать

с клиентов? Я  не то чтоб хваткий,

но постоянные нехватки

финансов стали раздражать.

 

Итак, все спали до упора,

но тут супружеская пара

вошла неслышно в мой салон.

И не заметил я сначала,

что их так тягостно сближало –

незащищённость и надлом.

 

С небрежностью официанта

я подошел к ним с прейскурантом

разнообразнейших кассет:

– Чего изволите откушать?

На все изысканные вкусы...

Но он сказал негромко: – Нет,

 

здесь так привольно спится людям,

давайте им мешать не будем,

и мы пришли не для того,

мы вам заплатим до рассвета,

но только, если можно это,

вы не включайте ничего.

 

Я ничему не удивлялся,

я тут такого навидался

и на экране, и живьём.

И так до самого рассвета

я и чудная пара эта

смотрели в пустоту втроём.

 

Такая мрачная потеха,

потом мне стало не до смеха,

как невпопад вопят «ура!»

Как это жутко и нелепо,

когда глядит на вас свирепо

густая чёрная дыра.

 

И все кошмарные кривлянья,

что днём мелькали на экране,

такой предстали ерундой,

когда ничтожность озарений

и пустота моих стремлений

со всей явились полнотой.

 

Какая тьма в конце аллеи!

А перепуганный Малевич

был изначально прав стократ,

когда натурой для кошмара

избрал не ужасы пожара,

а тот пророческий квадрат...

 

Уже на улице светало,

клиентов дрёма покидала,

залился краскою квадрат,

и, почесав спросонок ухо,

зевнув, просил врубить порнуху

в запас уволенный солдат...

 

Жизнь продолжалась – я был рад.

 


Поэтическая викторина

Беспилотник

 

От платформы пробудившейся

со свистом

разбегается экспресс без машиниста.

 

Пассажиры, устремлённые вперёд,

перепуганы – их оторопь берёт,

 

и гнетёт неистребимая тоска,

словно стая потеряла вожака.

 

Вдаль несётся обезглавленный экспресс

сквозь научно-человеческий прогресс.

 

Он прибудет в расчудесный новый мир,

где не будет нужен даже пассажир,

 

где, безлюдные связуя города,

так и мечутся пустые поезда.

 

В них порядок, тишина и чистота –

человечества всегдашняя мечта...

 

Но пока ещё несовершенен мир,

и трясётся беспризорный пассажир.

 

Не терзай себя: идиллия близка,

всё закончится – и страхи, и тоска.

 

Большой Взрыв

 

– Что было до Большого Взрыва,

до детонации его?

Мудрец ответил чуть тоскливо:

Одно сплошное Ничего.

 

Эффектно вкрученное слово,

как трюк с гадюкой в шапито.

Выходит, что всему основа –

Фундаментальное Ничто!

 

Мильярды лет растёт и множится,

по сути, полное ничтожество!

И эту весть во все концы

разносят наши мудрецы...

 

* * *

 

В канун апреля нас покинул март –

спокойно, не ворча и не пророча,

без грусти и торжественных петард –

он просто завершился этой ночью.

 

А мы, как прежде, продолжали жить,

всё было нам знакомо и привычно...

Так нас природа учит уходить:

бессуетно, легко и гармонично.

 

* * *

 

Сергею Кузнечихину

 

Вот очередная заварушка,

вновь неразбериха на пути –

навзничь опрокинута избушка,

и не перелезть, не обойти.

 

Беспощадным вихрем моментально

искорёжен постепенный быт,

мрачно на стене горизонтальной

домовой контуженный сидит.

 

Постоим в раздумье у порога,

что взметнулся выше потолка…

Бог нам в помощь, выдерга – в подмогу,

и прохладу дайте, облака.

 

Нас судьба не так ещё ломала,

нынче эти козни не пройдут –

мы отыщем в тайниках завала

от невзгод спасающий уют.

 

* * *

 

Всё хорошо: ты не сходишь с ума

и не настала в июле зима.

Сопка белеет – так это за городом

в стаю сбиваются белые вороны

и над страной разлетаются сворами

в разные стороны белые вороны...

Как мы их ждали в дому опустелом –

стены пожухлые мазали мелом,

помнишь, как мы подносили лампады

к белым окошкам в разгар снегопада,

как нас пронзала насквозь и без промаха

белая майская одурь – черёмуха?

Как всё нелепо: не знаю я, где ты,

нас раскидало по белому свету,

все наши планы, дела и заботы

перечеркнул белый след самолёта...

 

Слушай меня: я тебя заклинаю –

не проворонь белых воронов стаю.

Может, они не минуют твой сад,

может, с собою тебя пригласят.

Всё позабудь – нас спасут и излечат

белые крылья друг другу навстречу...

 

Дремлет на крыше, свернувшись узлом,

ворон, укрывшийся белым крылом.

 

 

Выступление

 

Мы в зоне строгого режима

читаем вольные стихи.

И клуб, как сжатая пружина

страданий, злобы и тоски.

 

Сомнений нет: гнетущим шрамом

на сердце ляжет этот край,

где крест над православным храмом

целует сонный вертухай.

 

Двуединство

 

Основались Лыко и Мочало

у реки, где вольница скучала,

туча в небесах луну качала,

катер отрывался от причала,

птичья стая в небесах кричала,

радио настойчиво вещало,

сердце воспалённое стучало,

грозно шило из мешка торчало… 

 

Истина суровая крепчала,

вырываясь искрой из кресала:

там фундаментальное начало,

где царит, достойно пьедестала,

двуединство Лыка и Мочала!

 

Дом

 

Дом фасадом обращён на магистраль,

прочертившую сквозь Русь диагональ.

 

Невеликий пятистенок – на семью,

на стене чернеет надпись: «Продаю».

 

В чём тут дело? Остаётся лишь гадать:

что заставило построить и продать,

 

это радость написала иль беда...

И разносят по России поезда,

 

дробью мучая стальную колею:

продаётся, продавайте, продаю...

 

Ночью вздрогнешь, сон рассыпав на куски, –

это поезд или кровь стучит в виски,

 

иль колотит, беспощаден и жесток,

над страной аукционный молоток?

 

* * *

 

Дом фасадом обращён на магистраль,

прочертившую сквозь Русь диагональ.

 

Невеликий пятистенок – на семью,

на стене чернеет надпись: «Продаю».

 

В чём тут дело? Остаётся лишь гадать:

что заставило построить и продать,

 

это радость написала иль беда...

И разносят по России поезда,

 

дробью мучая стальную колею:

продаётся, продавайте, продаю...

 

Ночью вздрогнешь, сон рассыпав на куски, –

это поезд или кровь стучит в виски,

 

иль колотит, беспощаден и жесток,

над страной аукционный молоток?

 

Друзьям

 

Даже не имея ни гроша,

из себя не корчите страдальцев,

если не нашли карандаша,

то пишите кончиками пальцев.

 

Истину вбирая на скаку,

часто невпопад и с опозданием,

выводите за строкой строку

в воздухе прерывистым дыханием.

 

Манускрипт, застывший над Земшаром,

не подвластен мировым пожарам.

 

Дым

 

Сухая летняя беда:

в густой хвое пожары мечутся,

и дым таёжного отечества

угрюмо душит города.

 

За горизонтом спят дожди,

а может, вовсе похоронены.

И чуешь горлом горечь родины,

и суховей гудит в груди

 

* * *

 

Ещё чуть-чуть – захлопнутся все двери,

и судорожных пальцев не разнять,

и станет ясно: невозможно верить

в ту, что умом не суждено понять.

 

Зарыться в мир без пирровых побед,

интриг и лжи в сановном кабинете,

где тишина. Лишь родины хребет

хрустит на стыке двух тысячелетий.

 

 

Запасной аэродром

 

Вновь невтерпёж дурным заботам

пробиться в душу напролом –

меня несет автопилотом

на запасной аэродром.

Кровать и шкаф к стене прижаты,

без суеты и липких фраз

на двух незанятых квадратах

мне расстилается матрас...

Я спал в шикарных будуарах,

к утру изнеженно устав,

и в вытрезвителе на нарах,

и, «положивши на Устав»,

студёной ночью на Камчатке,

прижав «калашников» к груди,

и в сырью съеденной палатке,

и... Бог врагу не приведи!

Но если сыплются удары

и на пределе голова,

меня влекут не будуары,

не пост почетный номер два...

В той комнатушке неприметной

судьба утеху мне нашла –

оазис в два квадратных метра

великодушно поднесла.

И опускаю я в бессилье,

в спасенье веруя с трудом,

несуществующие крылья

на запасной аэродром.

 

* * * 

 

Зловещая пустыня океана,

надменных звёзд застывший хоровод,

над парусом Родриго де Триана

пассатом увлекаемый плывёт.

 

Уже тоска всё сердце исколола,

качалась мачта – сон одолевал,

но родину грядущей кока-колы

он раньше Христофора увидал.

 

Исполнил «Тьерра!» в стиле «а капелла»

и ощутил сквозь радостную боль –

за ним три дерзновенных каравеллы,

Севилья, Изабелла и король.

 

Над «Пинтой» закружили альбатросы,

вождь инков Виракочу призывал,

а выкрик ошалевшего матроса

Колумбом вписан в судовой журнал.

 

Но Христофор схитрил одномоментно,

в журнале нужный росчерк произвёл –

от короля пожизненная рента

и мелкий бонус – шёлковый камзол.

 

Родриго не перечил адмиралу,

и без того в испанских кабаках

лихого парня – первооткрывалу

поили и носили на руках.

 

Несложно жить, познав секрет ремёсел,

и он корпел во славу мастерству,

до боли сжав в тисках беззубых дёсен

трофейную табачную листву.

 

Камень за пазухой

 

У пирса море пенится, как брага,

картечью брызг от пушечной пальбы.

Напомнили мне скалы Карадага

родные Красноярские Столбы.

 

Качают волны, словно колыбели,

и греет солнце камни Коктебеля.

 

А я, хотя и вовсе не запасливый, 

но иногда безумие найдёт. 

Я камень с пляжа положил за пазуху

и с ним вошёл по трапу в самолёт.

 

Какое в этом проявилось качество,

я объяснения не нахожу,

но вот теперь (простите за чудачество)

с булыжником за пазухой хожу.

 

Вчера он стукнул – рёбра захрустели,

я сразу вспомнил праздник в Коктебеле.

 

Настанет время камни все разбрасывать.

Что делать с ним – не знаю наперёд,

но никого не стану я расстраивать

и камень в ваш не брошу огород.

 

Капельница

 

В палате гнусно пахло вечностью,

висок пульсировал с утра,

но, нежно вспыхнув белой свечкою,

ко мне явилась медсестра.

 

Так незаметно и по-доброму,

улыбкой горести прикрыв,

бахчисарайское подобие

перевернула на штатив.

 

И сердобольно, и играючи

она склонилась надо мной

и слёз фонтан непросыхающий

вонзила в вену мне иглой.

 

Спасение и наказание

я в одночасье испытал –

чужие беды и страдания

сквозь сердце с кровью пропускал.

 

Потом лениво на поправку

пошёл, минуя ад и рай…

А капельницу на заправку

отправили в Бахчисарай.

 

Караульная гора

 

Противясь катаклизмам и пожарам,

наш город охраняем Красным яром.

 

Укрытая надёжной звёздной кровлей,

вершина коронована Часовней.

 

И вздрагивает стойко лик Святого

от грохота снаряда холостого.

 

* * *

 

Когда двух сонных голубей

октябрь к окну прижал рассветом,

как будто сделалось теплей

в твоём жилище непрогретом.

 

И ты с улыбкою рассеянной

в тарелку разминала крошки,

забывшись, что пора осенняя –

уже заклеены окошки.

 

Уже всё небо исцарапано

ветвями голыми до боли,

и мы в квартиры запечатаны,

как в заказные бандероли.

 

И будут месяцы дождливые

и заунывные метели,

и будут птицы терпеливые

в окно стучаться до апреля…

 

Как объяснить воздушным странницам,

что наступил сезон разлуки

и к ним с подарком не дотянутся

твои беспомощные руки?..

 

* * *

 

Когда твой опыт не опора,

а вроде давящих оков

и сторожит тебя, как свора

предельно мудрых дураков,

забот и бед гнетущий ворох

сжимает горло, как удав,

сумей уйти, рванувши ворот,

как письма рвут, не прочитав.

 

1986

 

 

Кресло-качалка

 

Подошла нахально старость,

поседела борода.

Злость прошла, а грусть осталась,

неужели навсегда?

 

В крескачалку брошу кости,

плейер к уху подключу,

не пуская злости в гости,

с наслажденьем погрущу.

 

Ничего уже не жалко,

в перспективе ‒ небеса…

Шевелись, моя качалка,

все четыре колеса!

 

* * *

 

Листву по городу разносит,

в затонах тонут якоря,

звучит распахнутая осень

по всем октавам октября.

 

Мы с ней давно единоверцы –

нас Бог от гибели сберёг,

когда в сгорающее сердце

вдохнул осенний холодок.

 

Львиная доля

 

История весьма банальная,

хрестоматийная, увы:

у входа в площадь Театральную

сидят задумчивые львы.

 

Посланцы дружественной прерии

без экзотических затей,

один глядит чуть выше мэрии,

другой взирает в Енисей.

 

У первого упёрся взгляд

В гигантский круглый циферблат,

где дни и ночи напролёт

минуты кружат хоровод.

 

Другой же видит, как река

через пороги, сквозь века,

красу таёжную минуя,

несётся в вечность ледяную.

 

И не воротят головы

в величье замершие львы.

 

Царям звериным суждено

вовек осмысливать одно,

вбирая правду половинную…

Вот ты какая, доля львиная.

 

Людоед

 

Людоед сожрал интеллигента ‒

с голодухи, а не по злобе,

не было печальней инцидента

в сложной людоедовой судьбе.

 

Нравственные муки одолели,

присосалась совесть, как вампир,

замаячил путь к заветной цели,

появилась боль за целый мир.

 

На душе тревожно и надрывно.

Кабы знал, кого ты поедал,

беззащитный, нежный и наивный,

не познавший жизни каннибал!

 

Маралье царство

 

Где горный лес врастает в скалы,

в неволе царствуют маралы.

Они забором окольцованы,

но поголовно коронованы.

А достояние их царства –

короновидное лекарство.

 

Июнь – сезонная запарка:

корона созревают к срезу,

срывая голос, циркулярка

жужжит надрывно «Марсельезу».

 

Всего-то: приподняться с трона

и – процедура коротка –

уныло уронить корону

к ногам лихого мужика.

 

Март

 

Когда внезапно созревают строки

и к жизни появляется азарт,

царапается в душу тот далёкий

по памяти рассыпавшийся март...

 

Любовь весь мир рванула кверху дном

(как до сих пор жилось – недоуменье!),

и в эту ночь устроил астроном

над нашим лесом лунное затменье.

 

Закутавшись в ночную тишину,

шальною страстью раненая пара,

смотрели мы, как медленно луну

от глаз скрывает тень земного шара.

 

Ночной театр в тревожной тишине,

как откровенье истины нетленной,

и наша тень скользнула на луне

и устремилась в вечность по Вселенной...

 

А нынче мы раскиданы судьбой,

но наши стены не прочней картона –

всё так же вместе мчимся мы с тобой

куда-то вдаль со скоростью фотона.

 

Есть в скорости блаженство и покой,

когда не чуешь финиша и старта...

И в памяти ласкающей тоской –

осколки разлетевшегося марта.

 

* * *

 

Меж Западной Сибирью и Восточной

плывут по Енисею острова,

когда ветра заряжены восторгом,

трепещет ярким парусом листва.

 

Слоистых туч сорвавшаяся кровля,

и от Саян до Карского – сквозняк,

на западной горе царит Часовня,

а на востоке скалится Такмак…

 

В тот день скала не удержала Юру.

Пока с землёй не встретилось лицо,

подкоркой мозга вспомнив десантуру,

он шарил по груди, ища кольцо,

 

а может быть, мелькнуло искромётно,

как летом на Часовню восходил –

проверить купол на предмет ремонта

отец Андрей его благословил…

 

Нырнёт ли «Ил» в эоловую яму,

взметнёт ли хиус на реке валы,

незримый путь ведёт покорно к Храму

от вечно покоряемой скалы.

 

 

Мирон Доронин

 

Мирон  Доронин строил баррикаду,

участок возле дома отхватив.

Так вкалывают только по подряду,

влекомые сияньем перспектив.

Открыв в дому все двери и фрамуги,

последний пуп рискуя надорвать,

он выволок, бледнея от натуги,

исправно послужившую кровать,

летели вниз шкафы и пианино,

натянутыми струнами гудя,

и тронутая патиной картина

срывалась с поржавевшего гвоздя.

Пришёл черед дублёнкам и пижамам,

взметнувшимся, зевак развеселя,

и люстра с остывающим вольфрамом

исполнила хоралы хрусталя...

Застыв на миг в растерянном смятенье

среди давящей насмерть пустоты,

он бросил в дело все свои сомненья,

воспоминанья, планы и мечты.

Ну, что ещё?.. В себе истошно роясь,

как будто изгоняют сатану,

он выволок истерзанную совесть –

теперь осталось падать самому...

Закончен труд, готовый к обороне

внутри кольца надёжных баррикад

уверенно залёг Мирон Доронин,

своей державы преданный солдат.

 

Мои листопады

 

Ты в своей захлебнёшься весне

от простора и вечных загадок –

заверни ненадолго ко мне,

успокойся в моих листопадах.

 

Размечтайся в моей тишине,

посмотри: никакой суеты в ней,

улыбнись отраженью в окне,

сбрось в прихожей поспешные ливни.

 

Освежая, пройдись ветерком,

беспорядок не бойся нарушить,

без умолку журчи ручейком –

я ещё не отчаялся слушать,

 

я ещё не сумел разгадать

все интриги в своих мелодрамах,

я ещё не успел разломать

из пьянящего воздуха замок.

 

Я надеюсь ещё, что смогу

в заповедную тайну вглядеться...

Если нет – для тебя сберегу

и тебе завещаю в наследство.

 

* * * 

 

Морской залив я гладил мерным брассом,

ленивый вал созвездия качал –

тогда я компас называл компасом

и километры в мили обращал.

 

Удобно под одной стандартной схемой –

на клеточки расчерчена земля,

но не в ладу с метрической системой

овраги, перелески и поля.

 

Мы так легко всё лишнее забыли,

но держит память, видно неспроста,

чему равны взволнованная миля

и рваная российская верста.

 

Мятежникам

 

Мятеж… Как нежно это слово –

и не рычит, и не клокочет,

оно ласкать тебя готово

и, словно пух, тебя щекочет.

 

Взгрустнуть в порыве безутешном,

красиво пузо подобрав,

и со слезой назвать мятежным

свой скверный нрав.

 

* * * 

 

Не дай нам, Боже, до конца познать Булата,

пусть неразгаданно звучит его струна,

и вечно тянутся к ущелию Арбата

его молитвами спасённая страна.

 

Покинул мир взлетевший в вечность капельмейстер

(но из винтовки, как и прежде – соловьи),

своей надежды несмолкающий оркестрик

оставив нашей – всё ей выдержать – любви.

 

Ноябрь

 

Острый лайнер небеса поранил,

воздух кровоточит снегирями.

 

В горизонт вонзились облака,

как насквозь промёрзшая река.

 

Не зима ещё, уже не осень –

зыбкий мир неясен и несносен.

 

Притаилась злобная пурга,

а кругом – ни друга, ни врага.

 

Даже рак не свистнет на горе…

Одиноко в смутном ноябре.

 

О патологиях

 

Мама была рентгенологом.

Когда не работал детсад,

запомнился мне под пологом

диковинный аппарат.

 

На всплеск моего обмана

отец усмехался: «Брось,

не забывай, что мама

видит людей «наскрозь».

 

Когда за меня вплотную

взялся военкомат,

вместил я клетку грудную

в пронзающий аппарат.

 

Путь в ночные тревоги

мама открыла мне –

«Сердце без патологий» –

выдала резюме,

 

хоть не имела сомнений,

ставя свою печать:

в мире без отклонений

кровь ему не качать…

 

Теперь под нажимом многих

жизненных корректив

скорчился, как патология,

и потому ещё жив.

 

 

Однопутка

 

Зашёл состав на однопутку,

и стало холодно и жутко.

Дорога мчится лишь «туда»,

и вдруг становится понятно,

что, как ни бейся, никогда

ты не воротишься обратно.

И всё, что выпало оставить,

не переделать, не исправить –

бескомпромиссна, как змея,

единственная колея…

 

А поезд в гору прёт упрямо

прерывисто, как телеграмма,

в тоннельный ствол врезаясь плотно

гремящей лентой пулемётной,

пронзая ночь полоской света

от Абакана до Тайшета…

 

1993

 

Остановочный пункт «4127-й километр»

 

Его названьем одарила

Транссиба гулкая верста,

она здесь по лесу бродила

и в поле грелась у костра.

 

А позже люди приезжали

и под истошный грай ворон

по сторонам от магистрали

покрыли гравием перрон,

 

вписав в пространство, краской чёрной

заляпав голубую муть,

четыре цифры над платформой,

как номер узнику на грудь.

 

И, вымыв руки, в завершении

ломоть придавленной земли,

насквозь простреленный движением,

на карту мира занесли.

 

И будут тут экспрессы мчаться,

чечёткой проносясь в момент

четыре тысячи сто двадцать

в окне размытый километр.

 

* * *

 

Острый лайнер небеса поранил,

воздух кровоточит снегирями,

а вдали застыли облака,

как насквозь промёрзшая река.

 

Паутина

 

Я вытряхнут из паутины,

прости, дружище Интернет.

На побережье кряк утиный,

и шлют лесистые вершины

цивилизации привет.

 

А меж закатом и восходом

расслабленная тишина

морской залив врачует йодом,

ни маяка, ни парохода,

и даже ругань не слышна.

 

И жаждешь чуда из пучины,

когда волшебница-вода

бросает к небесам дельфина.

Я вытряхнут из паутины

и счастлив, что не навсегда.

 

* * *

 

  Светлой памяти Иннокентия Ёлтышева

 

Позади спасённая Европа,

впереди пугающий покой –

держит путь к последнему окопу

ветеран последней мировой,

 

переживший все эксперименты

мудростью ушибленных властей.

И трепещут траурные ленты

продолженьем сдавленных речей.

 

Русский мир по-прежнему расхристан,

дух подавлен, разум не воскрес,

но вошёл в могилу коммуниста,

как спасенье, православный крест.

 

Тишина выматывает люто,

хоть кричи, хоть колокол качни –

лупят в воздух порции салюта

парни, избежавшие Чечни.

 

Эхо по горам кочует глухо,

гладит ветер жаркие поля…

Крепко спи, да будет тебе пухом

эта неуютная земля.

 

Полярный круг

 

Миражом мерцала Мангазея,

чайки булки лопали из рук,

рассекая русло Енисея,

по волнам скользил Полярный круг.

 

Словно передача от мотора

ротором вертящейся земли,

кружит он сквозь тундру, реки, горы,

свежаком продутые просторы,

глушь, высоковольтные опоры,

журавлей гнездовья, лисьи норы,

самоловы, лодки, корабли.

 

Посреди расплавленного лета

сквозь меня, неистов и упруг,

мощную энергию планеты

бешено пронёс Полярный круг.

 

* * *

 

Пропал внезапно человек,

изволил как бы испариться,

его искали пять коллег,

родные и майор полиции.

 

Куда он подеваться мог?

Как всё туманно и зловеще,

не посылают и намёк

его разбросанные вещи.

 

Вдруг за обшарпанным трюмо

искусным бдением майора

находится его письмо:

«Ушёл в себя, вернусь не скоро».

 

И вопрошают все, скорбя:

когда ж он выйдет из себя?

 

 

Прощёное воскресенье

 

В прозрачном воздухе застыл февраль,

был светлый день всеобщего прощенья,

напоминала снежная эмаль

нечаянные проблески прозренья.

 

Твердили нам, что истина в борьбе.

А не в любви? Мы были так послушны...

И за измену самому себе

я сам себя простил великодушно.

 

Пьяная баржА

 

О бесшабашной той поре

шрам на губе напоминает.

Буксир-толкач по Ангаре

баржу с водярою толкает.

 

По вечерам под фальш-трубой,

где так уютно и прохладно,

бутылки, списанные «в бой»,

вскрывает резвая команда.

 

Царил обманчивый покой,

когда не приглашали в гости,

когда закон полусухой

мозги высушивал до злости.

 

По перекатам – пилотаж:

«вихрями» поднимая пену,

берут баржу на абордаж

сибирские аборигены.

 

Пред ними мрачно предстаёт

старпом, он зол и безобразен:

Здесь доблестный ангарский флот,

а не какой-нибудь магАзин.

Вот так, шпана, надеюсь, ясно!

Но это он уже напрасно...

 

Наш залихватский экипаж

(такая горькая умора)

познал, что значит абордаж,

не из романов Фенимора.

 

……………………………

 

С тех пор лихих прошли века,

иного не хватило б срока

понять: жизнь – вечная река

и нет в ней устья и истока.

 

Радуга

 

Отмаялась гроза, и радуга повисла,

срывая в небеса набухшие пруды.

Смахнув с лица струю живительной воды,

восторженный чудак придумал коромысло.

 

Природа не всегда в ладу со здравым смыслом,

и может, было всё совсем наоборот:

уставший водонос раскрасил коромысло

и радужно вонзил в унылый небосвод.

 

Лихого мужика радушная беспечность,

рождённая с тоской рутинною в борьбе…

А радуга манит настойчиво к себе,

величие храня. И тает в бесконечность.

 

* * * 

 

С. К.

 

Радушно потчевал писатель

двух типографских работяг –

бутылку горькую поставил

на остывающий верстак,

 

где незадолго до радушья

старательно, как птицу влёт,

его растраченную душу

упаковали в переплёт.

 

Хмельным огурчиком похрумкав

под говор тостов проходных,

тираж по рюкзакам и сумкам

сообразили на троих.

 

Упал в пакет остаток пира,

под грузом пыжится спина…

Проспект, автобус, лифт, квартира.

Усталость. Дальше – тишина.

 

Рваные штаны

 

Лучи закатные длинны,

по лужам блики кувыркались,

с восторгом рваные штаны

мне, как видение, являлись.

 

Моё бесцельное шатанье

бульваром, где асфальт истёрт,

торжественное рваноштанье

сопровождало, как эскорт. 

 

А если мыслить эпохально,

то идеалам мы верны

и элегантно-актуальны,

как нынче рваные штаны. 

 

Репортёрам

 

Манящий воздух бесконечного простора

волною жгучей твою душу бередил –

самой судьбой ты был назначен репортёром,

а назначение редактор утвердил.

 

И ложь трибунную, и возгласы, и вздохи,

святую правду, взрывы хохота и стон –

надрывный голос неразгаданной эпохи –

хватал безудержно твой жадный диктофон.

 

Век журналиста беспокойный и короткий:

кого-то пуля, как ни дёргайся, найдёт,

другой износится, а тот сгорит от водки,

кого-то к вечности доставит вертолёт.

 

Но как бы жизнь тебя ни мяла и ни била,

ей твой хребет и не согнуть, и не сломать,

ты свою совесть, как полцарства за кобылу,

пусть не надеются, не станешь отдавать.

 

Бывает холодно, и тягостно, и душно,

но все напасти ты достойно победишь…

Да будет вечно и надёжна, и послушна

твоя проворная компьютерная мышь.

 

Земля страдает от нелепостей и вздора,

но крепнет разум – и пути иного нет,

а мир живёт, пока кочуют репортёры

и дышат истиною полосы газет.

 

* * *

 

С детства запомнились эти слова:

«Хлеб береги, он – всему голова!»

 

В омут мучительных дум погружён,

замер над хлебницей с острым ножом

и испытал оглушительный стресс:

как… неужели я головорез?!

 

 

* * *

 

С судьбою стычки были грубы

и потасовка шла серьёзная –

вставал ты, сплевывая зубы

и шепелявя что-то грозное...

 

А вот теперь вы с нею квиты,

ты отомстил за боли прежние:

фиксатым ртом с губой разбитой

шепча кому-то что-то нежное.

 

Сани

 

Я всё лето готовлю сани,

перспективою обуян,

все иные дела-дерзанья

отодвинув на задний план.

 

Не валяюсь я на диване,

не исследую потолок,

исступлённо готовлю сани,

завершу это дело в срок.

 

Изготовил нащепы, стужень,

и сосновые копыла,

и полозья, что взрежут стужу

под девизом «Моя взяла!»

 

Друг звонит, приглашает: – Саня,

дёрнем к речке на шашлыки!

– Не могу, – отвечаю, – сани

пропадут без меня с тоски,

 

им страдать без моих стараний

с душным летом наедине.

Ночью видят метели сани

и поскрипывают во сне…

 

Приосанилась мои сани,

На повозке такой – хоть в рай.

Конь храпит, и трепещут лани:

тройка подана – запрягай!

 

Слово и слова

 

Друзьям-газетчикам

 

Нам не дано познать все таинства былого,

от нынешних проблем страдает голова,

но кто-то смог постичь: вначале было Слово,

поздней явились в мир слова, слова, слова…

 

Конечно, мы с тобой не судьи, не пророки,

изысканных словес не близкие друзья –

обычные слова объединяем в строки,

скользим по острию и падаем скользя.

 

Отчаешься порой: а нужно ли всё это,

жестокой суеты не сокрушить основ,

и нас самих сожрет чудовище-газета,

когда не хватит ей похлебки наших слов.

 

Пришёл двадцатый век к финалу бестолково,

планета напряглась, Россия чуть жива…

Как вожделенно Мир желает слышать Слово,

как обречённо мы несём ему слова.

 

Снег

 

Вдали белел саянский позвонок,

понтонный мост был инеем усеян.

Мой первый снег растаял в Енисее,

свой первый снег запомнить я не мог.

 

А раздирает память грохот льдин

на всём пути сквозь время и пространство.

Какая тишь. Покой и постоянство,

и мягкий свет нетающих седин.

 

Снегопад

 

Покой с тревогой вечно рядом.

Случилось так: сквозь мой ночлег

шёл, задыхаясь, первый снег –

я был разбужен снегопадом.

 

Притихший город. За окном

проспект баюкала прохлада,

и мягко снежная услада

его укутывала сном.

 

Казалось, в мире всё дурное

исчезло, лучшее сбылось,

так почему же не спалось

среди всеобщего покоя?

 

Стою в просторной тишине

Наедине с своей судьбою.

– Пойми себя и стань собою, –

она нашёптывает мне, –

 

и жизнь пойдёт без маскарада…

Но близится начало дня,

и ускользает от меня

ночная тайна снегопада.

 

Солдат

 

На какой-то станции, зажатой

посреди напуганной страны,

скорый поезд подобрал солдата,

шедшего с дурацкой той войны...

Помолчали километров восемь,

моментально перешли на «ты»,

озадачил он меня вопросом:

сколько стоят водка и цветы?

Я к ответу не совсем готов –

я не шибко в области цветов.

Что до водки – сведенье подам

лет за тридцать чётко по годам.

Коль отбросить всякую подробность,

я тебе нисколько не совру:

ей цена – тупая безысходность,

пустота и слёзы поутру...

Ты глядишь, едва ли не смеясь,

для тебя, конечно, это мелко –

вмятый в государственную грязь,

чудом уцелевший в перестрелках...

Выживай и дальше в этой бренной,

выдержи от жёсткой правды шок

и не спейся от переоценок,

что сотрут всю душу в порошок.

Меж святыней истинной и лживой

долго будешь разрываться ты...

И сошёл на станции служивый

узнавать про цену на цветы.

 

Сорок

 

… А это было будто бы сейчас –

прошло одно тягучее мгновенье:

всего лишь крутанулись сорок раз

вокруг звезды второго поколенья…

 

Январский ветер над Камчаткой выл,

вздымался к небу жар вулканной ямы.

Я в караул с собою уносил

танцующие буквы телеграммы.

 

И сам плясал в тулупе на посту,

обняв партнёршу – злую морозину.

И, зажигая за звездой звезду,

искрился мир, в себя вобравший сына…

 

Опять эпоха холодов и льдин,

и ребятня со снежных катит горок,

на них взирая, улыбнётся сын

с грустинкою: «А мне уже за сорок!»

 

За сорок бед, свершений, пустяков,

за сорок незаметных перевалов,

за сорок дум, за сорок сороков,

за сорок восхождений и провалов…

 

А может, всё без этих жгучих фраз –

всего лишь крутанулись сорок раз?..

 

 

* * *

 

Срубили дерево с гнездом,

и сумасшедшая ворона

крыло царапает – в свой дом

сквозь покорёженную крону.

 

В лесу погашены костры,

в деревне задымили трубы,

и зачехляют топоры

измотанные лесорубы.

 

В сон погружается сторонка

в родной приветливой дали...

И обречённым воронёнком

трепещет сердце у земли.

 

Старый скалолаз

 

Васе Гладкову

 

Бывает, рухнешь, злобный и усталый,

в глубокий сон.

Но вдруг Морфей тебе подарит скалы,

и ты спасён

 

от самобичеваний, словоблудий

и от хандры,

когда тебя безжалостно разбудит

призыв горы.

 

Что умный в горы силы не потратил

(в обход готов),

известно. Скалы сотворил Создатель

для мудрецов.

 

Сухари

 

Что не разграблено, то продано.

И в Красноярске, и в Твери

на подоконниках и противнях

Россия сушит сухари.

 

Ножи тупые и точёные,

и тесаки, и финари

буханки белые и чёрные

разделывают в сухари.

 

На лоджиях и на завалинках

их засыпают в короба –

подобной засухи повальной

не знали русские хлеба.

 

И настороженно планируя

в густом тумане и в ночи,

на хрумканье ориентируясь,

летят на родину грачи...

 

Когда края мои родные

пронзит слепящая заря,

дрожат два «с» среди России,

как два ломучих сухаря.

 

Тайский массаж

 

Прилив проглатывает пляж,

бушует солнце над Сиамом,

мне тайка делает массаж,

она истомно входит в раж

и терпко пахнет океаном.

 

На клавишах моих костей

звучит блаженно, по-буддистски,

шальная музыка страстей

раскрепощённой массажистки.

 

Она дарует телесам

моим целебные щедроты

и параллельно землякам

по-свойски травит анекдоты.

 

И так хохочет в полный рот

их загорелая команда…

Среди тропических широт

Сибирь контачит с Таиландом.

 

Татарка

 

Из платья – словно из шатра,

и не бывает слаще мига,

когда сдаюсь я до утра

в твоё пленительное иго.

 

И ненасытна, и чиста

грудь, не познавшая креста.

 

Как выдержать твои глаза?

Молчат столетия об этом...

Знать, до сих пор Темир-мурза

летит на гибель с Пересветом.

 

Тишина

 

Живём теперь спокойно, не спеша,

к ударам настороженно готовясь,

и бережёт израненную совесть

сарказмом защищённая душа.

 

Сверкнёт январь гирляндой снегирей,

а вечера всё тише и протяжней.

Мы стали рассудительней, вальяжней,

не надо только говорить: мудрей.

 

Переберёшь прожитые года,

как выпотрошенные папиросы...

Всё так же не придуманы вопросы

к ответам «навсегда» и «никогда».

 

Тунгусский феномен

 

Время собирать метеориты –

острый зуд гуляет по рукам,

у Земли растянута орбита,

как в броске стремительный аркан.

 

Между двух российских революций

поразив империю в упор,

век назад космическое блюдце

вызвало землян на разговор.

 

Или, оглушённый перегрузкой

в 200 предстоящих хиросим,

огненным пророком над Тунгуской

бешено пронёсся херувим.

 

Мы в ответ кричим проникновенно,

но язык общенья на нуле –

каменную азбуку Вселенной

взрывом разметало по Земле.

 

Потому-то для людей закрыты

тайны внеземного языка –

время собирать метеориты,

россыпью пронзившие века.

 

 

* * *

 

Ты в своей захлебнёшься весне

от простора и вечных загадок –

заверни ненадолго ко мне,

успокойся в моих листопадах.

 

Размечтайся в моей тишине,

посмотри: никакой суеты в ней,

улыбнись отраженью в окне,

сбрось в прихожей поспешные ливни.

 

Освежая, пройдись ветерком,

беспорядок не бойся нарушить,

без умолку журчи ручейком –

я ещё не отчаялся слушать,

 

я ещё не сумел разгадать

все интриги в своих мелодрамах,

я ещё не успел разломать

из пьянящего воздуха замок.

 

Я надеюсь ещё, что смогу

в заповедную тайну вглядеться...

Если нет – для тебя сберегу

и тебе завещаю в наследство.

 

* * *

 

Упал мужик в осеннее ненастье,

на лбу – шишак, в карманах – ни шиша,

и до пупа распахнутая настежь

загадочная русская душа.

 

А жизнь вокруг то тлела, то кипела,

шли мимо люди, листьями шурша,

и покидала стынущее тело

в его плену уставшая душа.

 

Не сокрушив вселенского порядка,

бесшумно, словно в шарике прокол,

нырнула в вечность русская загадка...

Сержант Пасюк составил протокол.

 

* * * 

 

Валерию Кудринскому

 

Художник дышит акварелью,

и в заповедной полутьме

давно рождённое творенье

является на полотне.

 

О бесконечный поиск истин,

порочное веретено:

что изначально – краски, кисти,

модель, художник, полотно?

 

А может проще: всё едино

и нет начала и конца,

пока бредут, как пилигримы,

шедевры в поисках творца.

 

Чёрная сопка

 

Густою волною таёжная хвоя

закутала бережно огненный след.

Вулкан отгремевший оплывшей свечою

стекает в притихший Саянский хребет.

 

Тревожным покоем просторы обдало,

ему здесь вовеки царить суждено.

Но всё-таки магма не зря клокотала,

а может, напрасно… Не всё ли равно?

 

Чукча

 

Я чукча, я живу в яранге

и вытворяю чудеса –

я сполохи, как бумеранги,

завихриваю в небеса.

 

Я упорядочил движенье

пяти блуждающих комет,

я увеличил напряженье

того, чего в природе нет.

 

Я в гости к белому топтыге

полярной ночью прихожу

и вековую мудрость Книги

на зверский рык перевожу.

 

Я опроверг мудрёным утром

всем надоевший постулат,

Тунгуску ослепил салютом

мой мыслетронный агрегат.

 

Когда в команде нашей «Челси»

вратарь был списан за газон,

то это я, невольник чести,

держал ворота весь сезон.

 

Потом по тундре на оленях

пронесся с кубком УЕФА – 

как ликовали населенье,

земля и пятая графа!

 

Чукотский дух могуч, как крепость,

бодрит, ядрёный, как зима,

и наш национальный эпос

едва вмещается в тома.

 

А в первенстве по анекдотам

мы честно выбились в финал

и соревнуемся с народом,

что прежде лидерство держал.

 

Врагом пленённый Абрамович

мне крикнул: «Кореш, выручай!»,

и в обречённом этом зове

такой был тягостный отчай,

 

что вмиг оленем беспантовым

я в части воинской возник,

где на штыке у часового

дымил дурманящий шашлык.

 

Спасён Роман, кругом подлодки

спят, эхолоты отключив…

И лишь дрожит кадык Чукотки,

когда она всей мощью глотки

лакает Берингов пролив. 

 

* * *

 

Юность шальная, эпоха невнятная,

в вечном смятении первая треть.

Как нам хотелось объять необъятное 

и непонятное уразуметь...

 

Мозг в полудрёме, и чувства не бесятся,

не закипает от взгляда вода.

Вечно распахнута пропасть небесная,

но почему-то не манит туда.

 

* * *

 

… А это было будто бы сейчас –

прошло одно тягучее мгновенье:

всего лишь крутанулись сорок раз

вокруг звезды второго поколенья…

 

Январский ветер над Камчаткой выл,

вздымался к небу жар вулканной ямы.

Я в караул с собою уносил

танцующие буквы телеграммы.

 

И сам плясал в тулупе на посту,

обняв партнёршу – злую морозину.

И, зажигая за звездой звезду,

искрился мир, в себя вобравший сына…

 

Опять эпоха холодов и льдин,

и ребятня со снежных катит горок,

на них взирая, улыбнётся сын

с грустинкою: «А мне уже за сорок!»

 

За сорок бед, свершений, пустяков,

за сорок незаметных перевалов,

за сорок дум, за сорок сороков,

за сорок восхождений и провалов…

 

А может, всё без этих жгучих фраз –

всего лишь крутанулись сорок раз?..