Зиновий Антонов

Зиновий Антонов

Четвёртое измерение № 13 (289) от 1 мая 2014 г.

Подборка: Озеро на дне реки

* * *

 

всё было так нелепо и так глупо

краснел закат гитарой на стене

красивой женщиной входила в дом разлука

покамест ты жила со мной во сне

 

располагалась тут же у камина

была похожа чем-то на тебя

не помню имя – вера  люда  мила

я был  ничтожен  в  ней  тебя  любя

 

нога бедро немыслимая стать

её хотелось завернуть в бумагу

вложить в коробку лентой повязать

и бросить прямо в огненную магму

 

я никогда тебе не изменял

и  в  снах  моих  всё так  прекрасно было

в них рос наш сын – иосиф  глеб  иван

и  ты  в  халате  шёлковом ходила

 

по   комнате  из  тысячи  зеркал

где  я  чудак  тебя  одну  искал

 

Зимнее…

 

покуда  пишутся  стихи
и  жрут  невинных  минотавры
и не прощаются грехи
и  сохнут времени литавры

в цейтноте  в мифе  в феврале
в простуде пахнущей ипритом
ты клинописью на скале
опять войдешь в мой мозг открытый

не постучавшись не спросив
не попросив  вина  и  хлеба
как будто из последних сил
или  в огонь  и  на  потребу

недолюбив  недосмотрев
недотерпев   недоработав
ни на  воде  ни  на   земле
во сне  в  бесправии  субботы

я  вырезаю  из  глазниц
твоё  немое  отраженье
им  наряжая  серых  птиц
словно прошу  себе  прощенья

ты улетишь  ты улетишь
едва грачи исчезнут с улиц
туда где нега и камыш
и есть  лишь путь  и  нет распутиц

 

Вода

 

Убей скорей в себе меня,
придумай обо мне  ужастик,
где я всю жизнь тебе пенял,
где я  зануда  и  ушастик,
где скряга, битник и не трезв

бываю часто и подолгу,
где лишь на  обещанья  резв,
где, подлый, ни добру, ни долгу
давно на свете  не служу...
Придумай,  я  тебя  прошу!

А я  в ответ тебе верну
последние остатки долга:
ту запоздалую весну,
что длилась солнечно и долго,
и Волгу, что впадала в нас,
забыв про берега и русла,
и тот смешной  ковчег-баркас,
в  котором плыли мы, и грустно
речные нимфы из глубин
смотрели на  земных  кретинов,
и берег вслед за нами плыл,
а  вместе с ним – вода и тина…


Куда?  Зачем? Ведь наш ковчег

не предназначен был  причалу,

мы плыли просто – ни за чем
(друг к другу, от себя?),  к началу,

того, что после не сбылось...
Толпились тучи, как бараны,
кувшинки тлели, зрел  навоз,
и  дождь гасил  бычки в стакане.

 

Рыбье

 

не нужен нам берег турецкий
в  италии  мы  не  нужны
на  шхунах  рыболовецких
лососи  немы  и  нежны

не мы попадем в эти сети
дрожа плавниками  не мы
и солнце несносное светит
не в наши  погасшие  сны

а выбор  да  есть ли он выбор
опять  это  быть  или  нет
быть слабой чешуйчатой рыбой
иль  тем  кто  расставил  ей  сеть

и   я   выбираю   второе
как  самая   сильная  тварь
зато  у них  нет  геморроя
зато им друг друга не жаль

они  наслаждаются  морем
любви предпочтя лишь игру
и  мечут  икру  на  просторе
и  секс  их  красив  и  не  груб

а   я   выбираю  второе
как самый последний дебил
но пусть меня с рыбой зароют
в прохладный и бархатный ил

 

* * *

 

за сквозняковое окно уходит небо
там высоко и далеко и я там не был
ступить туда как за порог на тонкий воздух
нет это будет не полёт  всего лишь роздых

всего лишь речка подо мной а дальше море
и я ещё такой смешной не знаю горя
и горе словно с той горы и нету мамы
и я лечу взбивая сны  подушкой магмы

в руке свеча лечу в ночи  моргаю звёздам
и облаками облачать себя уж поздно
о  если б знать ещё тогда перед окошком
о том умею ли летать спросив у кошки

 

Белое

 

бог засыпает эту тишину
послушным снегом
засыпает город
я в жизни женщину любил одну
возможно двух хотя уже не молод
на снежно-белом белым рисовал
подростком смуглым 
пытаясь с кругом совместить овал
его окрУглив
так снежный весь исследуя архив
едва касаясь
Её из снега я  себе лепил
к весне прощаясь

она была холодной и смешной
с морковкой вместо носа в мокром крапе
с огромной  несуразно  головой
и в из ведра неэлегантной шляпе
я образ  милый  вечером с собой
возил на лифте в свой удел убогий
её же на ночь запирал с зимой
поскольку так за нас решили боги

и понимал безумец наперёд
что белый  сон рассеется и снова
придет пора нам жить наоборот
как травы вещи люди и коровы
что краски пошло смешаны давно
и только ждут чтоб выплеснуться в небо
что нам другого в жизни не дано
как раствориться вместе с тёплым снегом

что быть нам вместе только до весны
а после всюду
затопчут всё весенние слоны
с глазами будды

 

Поэть

 

В твои раскрашенные сны
я вторгся серым человеком,
чьи аргументы не ясны –
ни менеджером, ни поэтом…


Спасти тебя от злых идей,
дурных людей и алогизмов.
Но  ты  была,  как  Прометей,
горда,  прекрасна  и  капризна.

Тебе  не  нра  моя  поэть
и  не  устра  моя  зарплата,
зато могла  меня  вертеть,
послушной стрелкой циферблата.

То  выставляя цифру два,
то  выводя назад на десять,
а мимоходом,  как  всегда
«собак всех на меня навесить»,

За наши  «двадцать лет спустя»,
что мы друг другу не спустили,
что, обожая,  мстя  и  льстя   
мы так  (любили – не любили?)

Но не скучали точно уж!
И, замолчав внезапно, вдруг ты,
сворачивалась, словно уж,
поцеловав  меня  под  утро.

И понимал я  в этот миг,
твою не сказанную фразу:
поэтом можешь ты не быть
и  менеджером  не  обязан…

 

Элегия

 

стихи рождаются не вдруг
и из  какого-либо сора
а из коварности подруг
и необъятности просторов
из неизбежности простить
и невозможности проститься
из  улетанья  в осень птиц
и горечи  что ты не птица

из пней  травы  невнятных фраз
беды вины и без прикрас
того кто непрерывно рядом
не тронь  не рви  не перевесь
себя в себе каким ты есть
над тем каким бы было надо

влюбись
вонзись
испей
впитай
всю талость вод и прелость листьев
апрелость первого луча
слепую жажду не напиться
из пряного любви ручья

где дом  есть печка и альков
но  я  ничей  и  ты  ничья
и где уже кроме стихов
похоже  ничему  не  сбыться

 

* * *

 

Еда и море. Море и еда.
Всё из воды и будет всё – вода...
Всё включено в бессменный рацион:
Пляж, кромка неба, море, секс и сон.

Всё включено. Турецкий гранд отель.
Несметность яств. Так каждый божий день.
Вино и крепче, виски, даже джин,
И в СПА – огромный и рукастый джинн.
Закаты,  шторм,  раcпахнутость одежд,
Солёность ласк и временность надежд,
Нырянья  вглубь, прогулки вдоль, полёты над,
Тревожная в ночи  назойливость цикад,
И запах роз, и головную боль –
Всё смоет безответственный прибой.

Джинн  разомнёт, бармен нальёт, а смерть убьёт.
Давно и всё известно наперёд.
И снова звёзды могут всё сказать,
Кому-то – три,  а для кого-то – пять…

 

* * *

 

закончен год
опять  уже
а я ещё на вираже
ещё дрейфую на своей я льдине
ещё кочует мой верблюд в пустыне
который месяц без воды
и растекаются мечты
в морщинках льда  волнах барханов
вот яма
вот – другая яма
и веришь в слово «никогда»
 
течёт песок бежит вода

играет на  фано сосед
супруга ёлку наряжает
и я чего-то всё желаю
чтоб лось трубил струился свет
чтоб извергался Фудзияма
чтоб снова улыбалась мама
готовя вкусный винегрет

но лося нет и мамы нет
и ритмы странно величавы

а где-то в недрах океана
назначит жизнь нам новый бог
переписав который том
и в ней спасётся колобок
онегин влюбится в татьяну
и женится на ней потом

где всё  лазурь да фиолет
и только нас с тобою нет
не вспомненных и неузнанных

 

о венике

 

нам оставалось только жить
лепить себя из гибкой глины
не быть а  временами быть
казаться гордым и счастливым
не  возлагать  и  не  винить
кого-то   кто  тебя  сильнее
забыть  пожалуй что забыть

на  кухне небо розовеет
и притворяется холстом
а  мне на следующей неделе
опять  тоску делить с котом
он всё равно меня умнее
не думая хвостом маня
о том куда девался веник
и о законах бытия

 

Кошачье

 

Чем жизнь становилась  короче, тем больше в ней было кота:
он словно подслушивал ночи, в  которых была маета,
как будто в  них слышал  такое, чего я не мог и не знал,
но таен тех был не достоин, хоть тоже не спал допоздна.

Я к пище его примерялся, прикидывал:  так ли, не так,
как он  языком умывался и  пробовал влезть на чердак.
И днём, засыпая злорадно, всё делая вслед за котом,
вопил:  «а  оно тебе надо?!», срываясь со шкафа на стол.

То  муху приметив, за нею бросался как малый пацан,
пусть зря, ни на что не надеясь, и ел умиляясь «кацан».
Кот молча следил и,  порою, когда  я, свернувшись, дремал,
делился бесстрастно водою и в миску мне корм подсыпал.

 

Озеро на дне реки

 

озеро на дне реки
над ним – домоуправа

(плеск воды, играет фортепьяно)
за столом сидит домоуправ – пьян
и рисует правде вопреки
озеро на дне реки
он  когда-то быть хотел  поэтом
и гуляя  как-то вдоль Оки
наслаждаясь красок перецветом
вдруг придумал позабыв очки
озеро на дне реки.

он лежит в своей роскошной ванной
берег левый видит берег правый.
восседают в лодках рыбаки 
в озере на дне  реки
чистят пятки рыбки  из Таиланда
жизнь сложилась вроде бы как надо
он уже давно домоуправ
потому что вор и пьян и прав


он заложит в смету шмайсер-нано
тот что чистит недра океана
и экспертов НАСА чтоб найти
озеро на дне реки
он построит виллу на Кайманах,
мастеров приставит лучших самых
серебром натянет потолки   
озером на дне реки

но однажды  замолив грехи
вглядываясь в земляную воду
в  рябь и ряску сплетни и молву
вдруг, и впрямь увидит синеву
и  поняв сакральный жест природы
сам себя утопит от тоски

в озере на  дне  реки

 

* * *

 

Последние любители фастфуда

Ещё живут, ещё бывает снег,
Осталось ровно тридцать пять французов,
Двенадцать русских и один  узбек…
Евреям удалось уйти в пустыню,
Поэтому их трудно сосчитать,
Хотя – с учетом нано-скарлатины –

От силы – двадцать, или двадцать пять.

Ещё бывает солнце в день по часу

И шелест волн, и  одинокие  леса

Ещё желтеют  по заросшим трассам,

В объятиях  ржи,  пшеницы и овса.
Ещё бывает дождь. Над дальней сопкой

Парит орел, хотя скорее – гриф,
И над бескрайней  розовой  Чукоткой
Сияние севера  ещё горит,

И  антрацит ещё синеет в недрах,
И  город есть в Испании – Мадрид….

И  дворник Чуча мёрзнет в старых кедах,
Но делать дело как-то не спешит.
Он  чистит опустевшие высотки,
Не понимая, в чем их тайный смысл,
И  гриф летает над испанской сопкой,
Под звон гитар и рев бегущих крыс,

И нет росы, давно уж нет росы

И пчел с муаровой и влажной попкой.

 

а пока…

 

и я спросил, а будет ли беда?
и мне сказали: будет лебеда

и я спросил, а будет ли народ?
и мне сказали: будет недород

и я спросил, а будет ли вода?
и мне сказали: больше никогда

и я спросил, а будет что-нибудь?

забудь
забудь
забудь
забудь
забудь

а суша будет суша ты скажи?
нет только твари мыши и ежи

а тварям разве не нужна вода?

среда
еда
беда
и
лебеда

и я спросил тогда, а как же быть?

не быть
не быть
не быть
не быть
не быть

 

Чёрный список

 

Внесем друг друга в чёрный список,
на чёрный взгромоздясь  рояль,
чтоб медленно на нём напиться.
Не будем верой метить даль,
что за окном верстАми длится.

И будем пить. И чёрный шарф,
и чёрный  кайф, и чёрный ворон,
что нам подбросит стылый март,
устроят нам переговоры…

Так с Ниццей говорит Монмартр,
когда меж ними километры,
так мужики идут «до  ветру»,
сломав очередной гидрант,
когда огнём охвачен дом, и лес, и век, и поднебесье –
всё черное пространство бесье,
над коим повязали бант.

За малыша, который спит,
не видя глупой пьяной мамы,
за спичку, что уже горит
и поджигает одеяло.

За фальшь, за наши злые лица 
и деловитость подлеца
внесём друг друга в чёрный список,
чтоб нам не уронить лица.

 

* * *

 

он вышел и сказал – говно
и сразу ясно стало прочим
поэту многое дано
и всё про жизнь он знает точно

он вышел и сказал – страна
и сразу ясно стало прочим
как много в ней ещё говна 
и что её он любит очень

а где-то лопнула струна
(не ждите здесь всё той же рифмы)
страданья  голод, мор, война
и остальные алгоритмы
простых законов бытия
опять придут говну на смену

как мерно вертится земля
как  деловито и  надменно

 

* * *

 

Когда я стану путать Пражскую с Варшавской*

и в слепоте не различать своих друзей,
израильское обрету себе гражданство,
я стану ближе родине моей…

Бюджет на мне не нужно экономить
и  пенсию теперь мне повышать,
я ей не стану больше прекословить,
она меня не будет унижать.

Приеду в гости к ней, как к доброй тётке,
нам будет что за вечер обсудить,
мы выпьем с ней по-русски много водки,
и помолчим о том, где лучше жить….

 

---

*станции метро в Москве.