Юрий Кобрин

Юрий Кобрин

Все стихи Юрия Кобрина

Exegi monumentum

 

Глебу

 

Поминая Пушкина и Блока

с юным Бродским, юный поддавал.

Говорили, спорили; эпоха

щами пахла, как столовый зал.

Я ещё застал такое время,

а не веришь, то перекрестись!

Мне стихи мои читал, добрея,

наизусть Красаускас Стасис…

Сам себе exegi monumentum.

Я с Тарковским знался в дождь и гром,

и Вильняле, пользуясь моментом.

в томик мой плеснула серебром.

Знаю сам, замечен Кем, отмечен,

Кто велел, водя моим пером,

в затихающей российской речи

стать неразгибаемым звеном.

 

Independence*

 

Мой суверенитет нарушен трижды:

когда, зачем и кем, не вам ли знать…

И независимость соплями брызжет,

так высморкайся ты, япона мать!

Нас ловко провели. Из санкюлотов

все, как один, ушли в торговый ряд

политики, измены… Без пилота

над пустырями грифами парят.

Сирень могла расти. Но рапс нужнее.

И поздно рвать на чём-то волоса…

Своих границ теперь не сдам уже я,

пусть льют мне вслед помои заглаза.

 

*Независимость (англ.)

 

 

«Наследники культуры»

 

В этой маленькой русской колонии,

 – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - -

Интересы такие мизерные,

Чувства подленькие, лицемерные,

Ищут все лишь еды и тепла.

Игорь Северянин

 

…что ж они срываются на визг,

комплексы и тешат, и голубят?..

Ничего не создали за жизнь

ни на цент, ни на дырявый рубль.

«Мы – оплот, наследники культуры!»

Печень им изъел чужой успех…

«Почему ему?» – взвинтились дуры

поздние на ярмарке утех.

С русской ландсбергисткочкой на пару

мажут за спиною сплетен слизь.

Северянин, помнишь эти нравы?

Право слово, неизменна жизнь…

Бледная насельница Маркучай

истеризмом испепелена,

слёзно о духовности мяучит…

Спички отбери на всякий случай,

подожжёт господский дом она!

Пироманией обурена…

 

Их любовь к России эротичней

снов подростка, изнывает низ…

Удовлетворяются привычно,

очи закатив истомно в высь.

Рядом друг с матрёшечным сознаньем

так и прёт вперёд в калашный ряд

и перелицованное знамя

тычет на восток и на закат.

Вот в приспособлении к спесивой

полузнати льстятся там и тут,

ловко спекулируют Россией -

эхма, с двух сторон им подадут…

 

Падчерицы, пасынки Сальери,

не снижайте едкой страсти пыл!

Вы на личном, собственном примере

доказали, что не зря я жил.

 

2011

 

«Творцы»

 

Минус по Цельсию брод сковал,

лёд подловат, однако…

Бесстрашно пишут под Бродского,

страшно под Пастернака.

Синтаксис, рифмы строчек

брошу вам для затравки.

Мой неудобный почерк

не поддаётся правке.

А призёра районной

премии Фетакафки

некому урезонить

в литературной лавке,

где верещит о Серёже,

треплет Ю.П. Кузнецова,

врёт, что в синяк синей рожи

Юрою был поц-це-ло-ван!

Пилят творцы опилки

не с верстака ли Рубцова?

И тараторят пылко,

выпив на рупь целковый.

Вот строкорез к обороне

зычно скликает рать,

к сцене побатальонно

любо в строю шагать!

Возведена их бездарность

в степень. А это – стиль!

Им ли не зависть бес в дар нёс?

Пилят опилок пыль…

Что осквернённый Маркучай*

взят на «ура» графоманом?

Знал времена и покруче

и зарубцовывал раны!

 

Ты ж, не боясь слова броского,

ни телогрейки, ни фрака,

чти, перечитывай Бродского,

Лермонтова, Пастернака.

 

17.08.2001

___

*Предместье Вильнюса,

где расположен музей А.С. Пушкина.

 


Поэтическая викторина

Ангел в сирени

 

Выйдешь, закуришь, дымком проникающим сыт,

глянешь вокруг, и навалится скука:

город немее, чем брошенный памятью скит,

и тишина надрывается в уши без звука:

не по тебе ещё колокол молча звонит,

не по тебе скорбно воет на кладбище сука.

Чу! Вот откуда-то сбоку шмыгливо возник

скользкий старик, притворившийся интеллигентом,

по театральному он маскирует свой лик,

вечный агент зашифрован тройною легендой.

Вывернет слово, поверившего улестит,

скос подбородка смягчая улыбкою кроткой,

прикус гадючий ползучей учтивостью скрыт,

загримирован по-мастерски шёрсткой-бородкой.

…в мусорном баке копается ветхий старик,

тусклая радость слезится с бомжиного века,

корку нашёл! Исторгает утробою вскрик:

– Без справедливости нетути прав человека!

Тихо кругом. Лишь ворона перо распахнёт

над не единожды раз поругаемым храмом

чёрным лохмотьем, над свежестью пушкинских нот

и над лоснящимся по-европейскому хамом.

Всё суета. Вот над Вильнюсом Ангел плывёт,

крылья его в лепестках белоснежной сирени.

Это Господь нам надежду в Спасенье даёт,

в то, что услышим мы голос нежнейшей свирели.

Жизни докука уже не берёт в оборот,

есть милость-прелесть в таком её многообразье

даже, когда лжой пятнает тебя косорот,

Ангел в сирени цветущей над Вильной плывёт,

и потому расточаются беси и врази…

 

21.05.2013 – 21.05.2015

 

Новый год, мандарины, и месяц в окне, желтизна

непечальной свечи, за стеною играют Шопена –

все реалии детства; и тени скрещаются на

потолке и судьбе, а она не всегда вдохновенна.

..где волшебный фонарь, подаривший отраду глазам

после кори, когда из пещеры измятой постели

наблюдал, как наивно шагает жираф по лугам

африканским, пугая высокой коленкой газелей?

Выздоравливал долго, спал чутко, мучительно и

видел, как пробегала рябина цыганочкой пёстрой,

обронив горечь ягод на губы и руки мои,

чтобы их никогда не касалась проклятьем короста.

Выбегала рябина из плена славянских берёз,

вырывалась, не ведая, что будет вырван из сердца

Вильнюс, в лёгких которого – национальный наркоз,

от которого мальчик из детства на улице сер стал.

Новогодняя ель, и секреты просты, как орех,

что раскрыл скорлупу под резцом дрессированной белки,

отчего ж покатилась горошина алая в снег,

отчего на вопросы ответы банальны и мелки?

..где волшебный фонарь, подаривший глазам парадиз?

В нём в барханах постели был римлянином в Вифлееме,

агнцы ели из яслей, звезда задержала путь из

чёрной глуби небес, луч направив в мозжащее темя.

В третьем тысячелетии свет христианских лампад,

восьмидневный огонь очищающей души меноры

и кристальный Замзам, из которого пил Мухаммад,

не излечат ли вместе позором болеющий город?..

В новогоднюю ночь ощути под ладонью мюзле –

впилась сеточка в кожу и в пробку – вино колобродит!

– Не стреляй в потолок, – осторожно в бокалы разлей,

пей и не поперхнись от глотка долгожданной свободы.

 

Антологию пополнил Юрий Кузьминский (Одесса)

 

Без посвящения

 

Беременна Пегаска. Без узи

заметно, как уродец, вкус почуя,

сквозь геморроидальные узлы

ползёт на свет из мрака почечуя.

 

Блок

 

«In versus veritas*», – cначала

он на салфетке написал…

И зачеркнул. Хрусталь бокала

пропел: «In vi-i-no…» в пьяный зал.

_____

* Истина в стихах (лат).

 

Бродский

 

Был над моралью в жизни, к смерти, в споре,

в самцовости и вену сгрыз с тоски…

Предпочитал алмазом быть и сором

и гениально вырастить стихи.

 

 

Будни фараона

 

Юрахтанон садится в камень-кресло,

нубиец-раб почёсывает чресла,

в неволе рёбер лёгким тесно, пресно,

и фараону жизнь неинтересна,

его нефритовый не целит в солнца лик,

боец ристалищ пылких он поник.

Ещё нет русских, нет ещё литовцев,

есть майи, инки – жертвенные овцы,

и кровь людей не пьёт шайтан-майдан,

и море Чёрное не выкопал Богдан.

– Эй,

кто скрывается за мраморной колонной,

умащивая потом эрозоны,

и вожделеет к тёлке фараона,

похотливый гася ладошкой вскрик?

Не допущу я ревность революций,

пустых иллюзий, пламенных поллюций,

мой жезл нефритовый воспрянет и восстанет,

в пустыне он, как жёлтый Нил, не канет.

Позорный раб затеял рукоблудье,

ужо! Мясца на нём на грамм убудет,

Амону Ра пожертвую яички,

твои подлец, за мерзкие привычки

подслушивать, подглядывать за личной

сестрою-жизнью. Нож и полотенце!

Ты станешь, раб, невиннее младенца,

чего же, низкий, ты затрепетал?

Жрец-лекарь, вылущить ему орешки!

На миг пусть ощутит гад многогрешный,

как я от недостойных глаз устал.

Пустые шкурки – на песок пустыни!

Любовный чад в огне её остынет,

а пепел плотский высыплю в бокал.

Чу, занавесь раздвинулась, и вышла

она. Раб-силовик не дышит…

Испуганно, что смотришь на картуши,

на них – не имена, а – наши души,

о, Бог Амон Ра, как же я устал…

Ну, глянь сюда, царица Неферташи,

пригубь, испей из ониксовой чаши

напиток похоти; его состав

я утаю. Прильни к устам.

Астрал…

 

Луксор-Вильнюс. 2012-2017

 

В тишине

 

«Не нужен мне берег турецкий

И Африка мне не нужна…»

Из песен, что пели в юности

 

На скалах – ржавый рыжий купорос,

малина дикая вцепилась в склон корнями.

Мерцанье дальнее турецких знойных звёзд

угадывается в тумане.

У кромки моря – пограничный пост.

Прожектора пронзают ночь лучами,

и обелиски, влажные от рос,

недвижны в тихой бронзовой печали.

 

Ты стебли южных равнодушных роз

перебираешь пальцами, перстами,

а месяц – риторический вопрос –

висит серпом наточенным над нами.

 

Пора, пора избавиться от грёз,

пора задуматься о подлости и славе,

чтоб, перейдя через последний мост,

не дрогнув, встретить мог и тьму, и пламень.

 

Тебя на эмиграцию толкал

чиновник, что без племени и роду…

В изготовленье «диссидентов» толк он знал,

в чём понимал служение народу…

 

Но что турецкий берег для тебя

и Африка с бананом и кокосом?..

Заткнись, иерихонская труба,

не рухнут стены от немых вопросов.

 

1980

 

Витии

 

Их рифмы и мысли неточные

сбивают подростков с пути,

а строчки – плохие подстрочники

на русский не перевести.

 

Возраст

 

Переступая возраст Тютчева

себе желаю наилучшего:

не встречи с чашей Дионисовой,

любви к не встреченной Денисьевой.

 

Волна и зонтик

 

«Небо в Литве не для всех голубое», -

нам ли не знать изреченье такое…

Лютыми льются лавинами ливни;

злейте, наглейте, а я – терпеливый.

Всяк норовит чужой хапнуть зонтик,

рифмой сквозной таких урезоньте!

Нас проверяют на зуб и на ощупь,

в мутной водичке мне кости полощут.

Нас, тех, кто видел небо в алмазах,

мелко желают хором и сразу.

В зубы им врежешь, то лестью сугубой

наспех мазнут толерантные губы.

Мелко завидуют. Вот вам – мой зонтик!

Пяльтесь под ним в свой горизонтик.

Над несклонённой моей головою

плещется небо волной голубою.

 

2009

 

Годовщины

 

Тринадцать лет прошло, разматывай

клубок сомнений в скорбный час:

в день смерти Сталина Ахматова

покинула надменно нас…

 

1966 – 05.03.2015

 

Готовность

 

Неудачных стихов написал я немало,

зачастую судьба к пораженьем вела.

Но учился, сжав рот, начинать всё сначала

на том месте, где и лебеда не росла.

Я ещё не готов уходить в созерцанье

размягчённо плывущих в даль облаков.

Я для вас оставляю хвалу с порицаньем,

к пораженьям готов…

 

 

«Гульбе»

Старая аптека

 

«Над русской Вильной стародавной

 Родные теплятся кресты…»

Ф. Тютчев

 

Вильна, Wilno, Vilnius и окрест –

           могендовид, полумесяц, крест.

Три названья города… Историк,

           если не предвзят, их не оспорит.

Как ни назови, а суть – одна,

           коль маразмом не больна страна.

«Гульбе» – «Лебедь». Старая аптека.

           Все лекарства есть для человека,

он, венец, подкидыш сатаны!

           Взял Господь найдёныша в сыны,

чтоб перевоспитывать с рожденья

           целый век до самого успенья…

Протестант, хасид и старовер

          в стихотворный вмещены размер.

К православному прижат католик,

          к ним прилип безбожник-алкоголик.

И магометанин с кришнаитом

          связаны одним виленским бытом.

Разноречье, общий разговор,

          как на митинге, – то блажь, то вздор:

– Дайте нам от времени пилюли,

           мы стояли здесь ещё в июле!..

И звучит в разноязычном гуле:

          – Все пилюли, понас,* кули-мули!

На часах безумен циферблат:

             стрелок нету. Время – рай и ад.

Часовой запущен механизм,

             аферизм похож на афоризм.

– Еретик, а не твоя ли мина

             тикает под башней Гедимина?

Человек – подкидыш… И окрест –             

могендовид, полумесяц, крест…

Время не сдержать и не ускорить.

               Будь на «вы» с историей, историк!

___

*Господин (лит.).

 

Декабрьские стихи

 

Рождественская ночь, так что же горько мне?..

Звезда стекла с окна и со стекла струится,

свеча оплывшая – от капельки на дне

бокала на столе – бросает тень на лица.

Я вижу, тать в нощи скрипит пустым пером,

про монастырь деляга пишет Свято-Духов*.

Из книжницы – средь дня! – уже который том

кто вынес под полой, пропахшей потом тухлым?

Строчит пустым пером, присвоенной строкой

с газетной полосы кто зло клеймит и учит

добру? А кто его ввёл собственной рукой

в притвор, не распознав в ночи породы сучьей?

Введение во храм не Богородицы

позволил, пастырь, ты, а лесбиянки старой,

и получается из церкви вроде цирк,

и обхохочешься от этой страшной пары...

В какой паноптикум Ты поместил, Господь,

меня на склоне дней двадцатого столетья,

где дух повержен и где торжествует плоть,

но оплетённая невидимою сетью.

Адамов повторял из года в год я труд

и веровал, что плод не обернется прахом,

мне снился соловей, садящийся на грудь,

когда лежал в саду под ветвью без рубахи.

Рождественская ночь, и ты, моя душа,

печальница моя, мой гений одинокий,

давай за нас с тобой мы выпьем не спеша

и посидим вдвоём в сомнении глубоком.

Снежок идёт, и ночь порукой круговой

связала прочно всех в стране-самоубийце,

но я люблю её, как тот глухонемой,

что жестом только с ней и может объясниться.

 

---

*Вильнюсский православный монастырь. Основан в XVI веке.

 

Диагноз

 

Не в мочь! Присел у бюста. «Лист подсунь!

Пиши и скомкай поскорее…

Давай, милок, тужись, попушкинствуй,

неизлечима графорея…»

 

Друг для друга

 

Н. К.

 

Мы созданы друг против друга,

нам тесно вдвоём на земле,

и чувств остывающих уголь

тускнеет в печальной золе.

Мы созданы друг против друга,

такая уж выпала жизнь,

вращающаяся по кругу,

за поручни только держись...

Мы созданы друг против друга,

натягивая удила,

не знаем, чья это заслуга

нас друг против друга свела.

Читай напряжённую повесть

про бешеную карусель,

измучив друг друга на совесть,

какую преследуем цель?

Мы созданы друг против друга,

со взглядом сшибается взгляд,

косится зрачком конь муругий,

безумен у белого взгляд.

Но – лопнула резко подпруга,

и времени грохнул заряд,

волною швыряясь упругой

в тела, что, обнявшись, летят.

Над бездной летят друг для друга!

Какая прекрасная жизнь...

Над взорванной площадью круга

и после меня держись!

 

Душа-жизнь

 

Валерику Васильеву,

мальчику из Старой Руссы*

 

Многая лета… Долгие лета…

Жизнь коротка, сколько ни длись,

в промысле Божьем ищем ответа,

истину скрыла тайная высь.

Переживём ненастное лето,

льющие ливни с небес октябри,

ждём:

к Рождеству, осиянные Светом,

ало вспорхнут из пурги снегири!

Детство и юность, зрелость и

старость…

Всё спрессовала упрямая жизнь,

но и под гнётом душа

сохранялась,

вот за неё каждым вздохом

держись!

 

09.10.2017

 

----------------------------------------------------------

*Этот мальчик вырос, прошёл многотрудный

жизненный путь и стал митрополитом

Виленским и Литовским Иннокентием. (Ю.К.)

 

Если после меня…

 

Если после меня на земле

будет так же лить летний дождь,

если после меня на земле

будет так же куститься рожь,

если после меня на земле

будет яблоком солнце плыть,

если после меня на земле

будет сын единственный жить,

если после меня на земле

у врага отсохнет ладонь,

если после меня на земле

не охватит мой дом огонь,

если после меня на земле

не захочешь другого жалеть,

то на этой шальной земле

хоть сейчас готов умереть…

 

Заложник

 

Ехидный голос из зала:

«Это о ком, о Литве или жене?»

 

Свыше, ох, сорока лет терплю в плену,

я уже заражён стокгольмским синдромом

и железную цепь я свычно тяну

от аэропорта, вокзала к дому.

В истеричный вернувшись свой неуют,

что до нервов искусан бешеной лаской,

где в углы закатилась сверкучая ртуть,

я вхожу, улыбаясь: «Каторга, здравствуй!».

Я вдохнул отравленный воздух-дым,

да, конечно, и сладок он, и приятен,

как тогда, когда был сам молодым,

всякий встречный, когда

                           твой друг-обниматель.

Авангардная рифма кровь и любовь

новизною пронзала душу и тело,

и хрустела в зубах забавно морковь,

и сластил языки поцелуй неумелый.

Да, полвека почти что в плену терплю,

где в любую секунду жахнет шахидка.

Но успею ли выдохнуть ей: люблю

до разрыва двоих связующей нитки.      

  

16.08.2015. Бельгия

 

 

Зеркало

 

Вышли Зане и Паче,

каждый и штырь, и мачо,

к зерцалу:

что они значат?

Вотще друг друга

фуячат.

Заранее, значит,

задача маячит,

загнанная удача?

Кто по ним плачем

путь обозначит?

Время – цирюльник бреющий,

я же в полёте бреющем

над фиглями

и над миглями,

и раскалёнными

тиглями.

Втуне старело зеркало,

подслеповато зыркало

зёрнышками-зеницами

зоренькою-денницею.

Раму не моет мама,

в раме темна амальгама,

в горле – ни грамма,

ма-а-а-ма…

У храма:

– Где твоя дама?!

– Тама…

– Где же твоя Марфута?

– Тута, тута…

Крякает в луже утка:

– Я ли не президентутка?!

 

В зеркале – тусклый блик,

это пикирует МиГ.

Можно писать и так,

если ты не дурак.

 

И вновь о натали

 

Знал Пушкин, знал, – пустышка Натали.

После него к ней не проявит интереса

никто, когда не встать под пистолет Дантеса,

женатого на «ручке от метлы».

Беременной тщеславной Натали,

кормящей толстой, ей ли до измены?

Но сплетни – дура! – проникают в стены

и эхом отзываются, как «пли!»

Да, Пушкин знал: в казарму Натали

кавалергардскую пошла из интереса…

Зачем она бисексуального Дантеса

жалела, не сказала: «Отвали!»?

И Пушкин знал, что если с Натали

делить до старости придётся век суровый,

стихам – звездец… Они бы не смогли

рождаться рядом с бывшей Гончаровой.

Как Пушкин знал, – п р о с т у ш к а Натали!

Ах, косоглазке бы, хоть часть ума сестрицы

Александрины, поменять бы девкам лица,

то, Господи, печали утоли!..

И он встаёт. Глупышку Натали

усталыми глазами, точно лань ласкает,

был очарован Гончаровой… Но Ланская

сильнее в Ташечке, так надо ли

непонимающую Натали

отдать бессмертию с бесславием Дантеса,

сенатором умершего вдали,

но в этом Пушкин. Вы бы так смогли?

 

1998

 

Император

 

Черты ненужные сотру,

какие б царь ни принял позы,

чем был бы памятник Петру

без пушкинских стихов и прозы?

 

2000

 

Когда не Гёте

 

Мгновению: – Задержись! –

не скажешь без сожаления:

денег хватает на жизнь,

а не для её продления.

 

Лермонтов

 

За выпад шпажный лермонтовской лиры

кто из друзей его не осуждал?

Мишель гармонии искал в подлунном мире

и, не найдя, мишенью став, упал…

 

Лестница

 

Наташе

 

Двадцать две ступеньки – вверх и вниз,

лестница крутая винтовая…

Голос свыше тихий: «Не сорвись,

лёгкой жизни нет и не бывает...»

Лестница узка и без перил,

слева, справа – пустота сквозная.

Кажется, идём уже без сил,

каждая ступенька ледяная!

Двадцать две ступеньки – это жизнь.

Лёд и пламень, ложь и правда рядом.

Голос свыше тихий: «Не смирись,

балансируй и не жди награды...»

Двадцать две ступеньки – вверх и вниз,

сделал первый шаг, а там – не сетуй!

За руку мою сильней держись,

через темень мы выходим к свету.

Двадцать две ступеньки... Аноним

из подвала в спины целит взглядом.

А над нами – белый Серафим,

а под нами – сатана из ада!

Каждая ступенька – это год,

и судьба такая винтовая...

В небо

жизни лестница ведёт,

но об этом речь пойдёт другая.

 

Марш прощальный, вышибальный*

 

Лирики у меня кот наплакал

потому, что не плачут коты.

В этом с другом-котом одинаков:

кровь пьянит крутизной высоты.

Попружиню на самой кромке,

сбалансирую: не сорвусь!

Я один из твоих осколков,

дорогой Советский Союз,

от побед, от бед твоих стольких

(жил да был ты!) не отрекусь.

Не примкну ни к стаду, ни к стае,

я к твоей причастен судьбе.

Жизнь свою сам перелистаю,

сам сыграю марш по себе…

 

09.06.2015

__________________________________________

*Танцы на балах в офицерских собраниях

заканчивались маршем. Вальс, полька, кадриль,

мазурка, краковяк, снова вальс. Потом раз – и марш.

Прощальный, вышибальный.(Ю.К.)

 

 

Милосердие

 

Я, слава Богу, реже стал писать,

тащить с глубин души на воздух строчки,

выталкивать их голосом в надсад,

слова ж придушат в дых поодиночке!

К чему тогда дыхание «рот в рот»?

До толерантности силён синдром прокрустов!

Воспринимают всё наоборот,

а мнилось, с ними говорил по-русски…

Наглеют сикофантка, аноним…

Чего, радетель, сирых ты бояси?

За мздюшку ту, что барски кинул им,

они ж не уберутся восвояси…

И «независимый» издатель труханул:

так знает он, чего читатель хочет!

А может, ветер не туда подул?

Моя строфа в лицо ему хохочет…

Я вас жалею. Реже стал писать,

моя строка стремится к острой точке.

Кого тащить наверх, кого спасать,

когда вы продались поодиночке?

Свободы раб и стойкий паладин,

из тьмы на свет блестит твоя дорога,

кремнистый путь, и внемлешь ты один,

чтоб умереть, как Блок, без некролога.

 

На своём месте

 

Слыть поэтом третьего ряда

в постсоветское время лестно…

Снадобье отличу от яда

и тщеславия тлен – от чести.

 

Мне в поэзии места не надо,

не автобус она, где тесно.

Пропускаю вперёд всех, кто сзади,

я давно на своём месте.

 

На тропе

 

В Новый Год не наешься икоркой,

из мешка не достанешь слова,

словно фокусник. Истина – в горькой,

примитивной, как 2 х 2...

Сам-один в белонощной метели,

сам-один выкликаю звезду.

Как вы дружбы со мною хотели,

вместе выпить себе на беду!

Где иду, там разреженный воздух,

тени душ, бывших стран, мёртвых тел.

Ежедневье с прозрением грозным,

что уже я всё в жизни успел.

На тропе, устремлённой в небо,

на тропе, устремлённой к земле,

я гордыней измучен не был,

но и жить не хотел во мгле!

Ваша кровь без гемоглобина,

вот и дышите вы едва,

со смирением голубиным

никнет слабая голова...

До отчаянности пугливый,

озираясь из-за плеча,

вы несёте глагол молчаливый

в русскобуквенную печать.

А в эпитетах – серая скука

и такой безвкусный крахмал,

что обсыпанная пылью муха

сдохла. Кот лизнул и сблевал.

А статьишек тупые иголки,

полукрик, полувизг? Полный бзык.

Мой катрен не разбить на осколки

в переводе на местный язык...

Путь во вьюге. И снег вам в ноздри!

Не увязывайтесь за мной.

Русской лирики льются звёзды,

ослепляя вечный конвой...

И у библиотечной полки,

где на « К» взрастил колкий куст,

одиноким прилягу волком,

на дворняг сто раз огрызнусь.

 

Награды

 

Александру Радашкевичу

 

И клумпы вешали мне на уши и лапти,

два ордена двух стран легли на грудь…

Пытались и залапать, и облапить,

от их объятий не передохнуть…

«…не дорожи любовию народной…».

Она подлей истории самой;

гнусна она и столь же благородна…

Ну и идёшь к ней, шлюшке, на постой.

Какой пусть никакой, а – академик!

З.д. искусств России – не хухры! –

которой верен не за ради денег,

да и Литве не за понюх махры.

Не честь мне оказали, дав награды,

я оказал им честь, приняв их лесть!

Ты скажешь: «Отказаться было б надо…».

Но мир – театр. И роль моя в нём есть.

Не затравить. Не взять и тихой сапой.

Сам вышел из игры. Сам превозмог.

Латаю я простреленные латы…

Железный волк меня коснулся лапой.

                         И лёг. У ног

 

Над обрывом

 

Русский театр сокрушается в Вильнюсе –

ни карниза, ни фриза, ни архитрава.

Что не продали, то исподволь вынесли

или трактором утрамбовали в гравий.

Фундамент взломали в бульдозерной ярости,

аплодисменты и те – в зияющей яме…

Занавес-облако вздувается парусом,

три сестры мечутся в авангардистской драме.

Цивилизатор под дых впендюрил культуре,

вставшей в позу… Чайка вскрикивает с надсадом,

дядя Ваня с обрезом, что браток в натуре,

бежит босой по пенькам вишнёвого сада.

Над обрывом века зритель растерянный

остановлен бесчеловечной нотой

циркулярной пилы в визжащей мистерии,

разрубающей мозг шашкой Чарноты.

Над обрывом века, хоть стой, хоть падай

на ветру без имени и без отчества.

И оглох в ночи взыскующий града.

 Но ещё не слеп, как кому-то хочется.

 

Не смертью героя

 

Не получилось жить,

чтоб «смертью смерть поправ».

Трепались

о правах, свободе, честности.

Где СССР?

Он без вести пропал,

погиб без боя

в неизвестной местности.

 

Нет

 

Знаешь, милый, чего в тебе нет,

отчего в сердце зависти жжение?

Нет моих разгромных побед

и блистательных поражений.

 

 

Ни дня…

 

Ни дня без строчки.

Ю. Олеша

 

Без строчки ни дня? Мудрость эта

лукавство таит и постылость:

чем больше стихов у поэта,

тем меньше его совестливость.

 

Но день грядёт

 

Нет, мы нисколько не устали,

ещё пришёл не наш черёд,

но закрывают глухо ставни

в селе, поставленном вразлёт.

 

Измучив слух до исступленья,

замолкли в роще соловьи.

Сырой росой покрылись ивы,

шатёр ветвями синий свив.

Во тьме глухой, во тьме беззвёздной

погас отважный метеор.

…как наэлектризован воздух!

…как ожиданьем полон взор!

 

А в поле зреют, зреют травы.

Но день грядёт. И грянет бой.

Россия, сколько своенравных

с твоей сливаются судьбой!

Ночь.

Сон глубок.

Надёжны ставни

в селе, поставленном вразлёт.

Спят Игори и Ярославны,

серп-сторож по небу плывёт,

а молот кандалы куёт.

 

23.05.1964

 

О власти и патриотах

 

Что эта власть, что та… Которая мерзее?

Любой служить готов стукач и патриот.

Но – лишь шатнись оплот! – он даст обратный ход

и в ляжку павшей вцепится сучары злее.

 

Толпа, от смелости такой шалея,

изгадившегося героем назовёт,

заглядывая в провокационный рот.

Но Лета, Стикс, Кокит утопят лже-Орфея.

 

Кровавый Флегетон, кого же тихарёк

потянет за собой, за кем следит зрачок

филёровский в стране властителя Аида?

 

И слышен злобный стук уже из-под земли.

Нет, поглотить дерьмо те реки не смогли,

и толерантно всплыл безвидный, что обидно.

 

1998

 

О призвании

 

Неизвестности не боюсь,

к славе я отношусь просто:

на котурны не становлюсь,

своего достаточно роста.

 

Отрицатели

 

Одни отрицают рифму,

форму и содержание,

другие – верлибр,

белые

и

лесенкою

стихи,

ну и, конечно же, строфы

без точек и запятых.

Но, если бы этого не было

в истории литературы,

то что же, скажите на милость,

стали они отрицать?

 

Памятник*

 

Скалозубый, нагловзорый

Пушкин в роли Командора?

М. Цветаева

 

«Я вернулся из ссылки в город

из Маркучай, где три меня,

из тех дней, где глумливым хором

вас гнобила, за всё виня,

власть невеликодушной черни.

Не один раз пустел пьедестал…

Вам – мой автопортрет вечерний,

хохоча, его начёркал!

 

Мздовоздатель, в ночи спесивой

неконфетный, дуэльно-злой,

нагловзорый и некрасивый

перед выстрелом – я такой!

Что же ржёт, словно мерин сивый,

дурачок с проливной слюной?

И, когда вы едите картофель, -

нищих хлеб в юдоли земной, -

поглядите на прадеда профиль:

он сажал клубни чёрной рукой!

 

То, что грезилось пьедесталом,

на который взойдёт народ,

присностыдной памятью стало,

вырисовываясь в эшафот.

Скалозубый, победновзорый,

несть в языце лести моём,

я прощаю, скрытых позором,

русской рифмы резким крестом».

 

05.05.2011

--

*В 1992 году бюст А. С. Пушкина в Вильнюсе,

в парке под горой Гядиминаса, был демонтирован и

ночью вывезен в предместье Маркучай.

5 мая 2011 года созданный по моей идее и проекту

(скульптор В.Наливайка, архитектор К.Микшис) первый

в мире памятник Ганнибалу и Пушкину после

пятилетней борьбы с городскими властями был открыт

у стен Пятницкой церкви, где крестили арапа Петра 1.

После почти двадцатилетней «ссылки» поэт вернулся

в литовский город. В музее-усадьбе Маркучай теперь

три бюста поэта (Ю.К.).

 

Пауза

 

Писать стихи в себе,

не выносить на лист...

Такое вот внутри

я вырастил искусство.

Сомнителен мне тот,

кто всякий день речист;

всё правильно в словах,

а скребани их – пусто.

Писать стихи в себе

и паузу держать,

да так, чтоб над тобой

хрусталик в люстре треснул,

и осознать тщету

и брение держав –

они тебе, ты им –

вдвойне неинтересны.

Гражданствовать к кому?

К подкладливым и к тем,

кто их всегда имел

и в праздники, и в будни?

Когда попал, мин херц,

под шестерни систем,

silentium храни...

Страшней молчанье будет!

А паузу держать

и пять, и десять лет

учился, рот зажав,

чтоб не сорвался с уст вой.

Но снизошёл с небес

       луч, несказанный свет

              на мной взращённое

безмолвное искусство.

 

 

По Гераклиту

 

Ехал грека через реку…

Из фольклора

 

Ну, что Гомер, тугие паруса,

когда эллин переродился в греку,

когда в мозгах сместились полюса,

и прутся все уже в иную реку.

 

Пока

 

Пока голова не отрезана

Европа блудит языком,

и иглы ИГИЛа не брезгует

лизнуть, пригрозив кулачком.

Ей мнится, что слюбится-стерпится,

пощады не жди, не проси…

Успеет взмолится ль на вертеле:

«Россия, прости и спаси…»

 

17.08.2015. Брюссель

 

После 11 марта*

 

У меня на губах – литовский акцент,

а в гортани – славянское слово.

И скрипит на губах перестройки цемент,

не связующий жизни основу.

Подхалтурили снова: подлили воды

чересчур, сэкономив песочку…

Рвётся Витис** в опор из страны Лебеды,

след копыта оставив, как точку.

Ты, куда, иноходец, постой, оглянись!

Видишь, змия пронзает Георгий…

Что ж, была отвратительной общая жизнь

в развратительном бешенстве оргий

воркутинских,

           нарымских,

                        колымских,

                                    иных;

отмерзали у ангелов крылья,

и неверной свободе давали под дых,

чтобы имя её позабыли.

Рвётся Витис в опор, а Георгий конём

попирает ползучего гада,

опаляющего зловонным огнём

либерала и ретрограда.

При оскале времён так опасен раскол, -

в пасти змия губительность яда.

Входит в моду опять пограничный раскрой,

и от этого в сердце досада…

Я не крикну «ура» и не крикну «виват»,

если брякнет тупое железо.

Ни Георгий, ни Витис не виноват

в том, что змий их подталкивал в бездну.

Хитроумной теорией одурена

вся страна, как болезнью зловещей,

и не скоро наступит ещё тишина

в излечительности всевещной.

А пока ни звезды на ней, ни креста.

Все мы голы, и все мы Адамы.

И на общей земле пока нищета,

реставрирующая Храмы.

 

_________________

*Дата принятия Акта о восстановлении

независимого Литовского государства.

**Всадник на гербе Литовской Республики.

 

1990

 

Похмелье кантианца

 

Л. Столовичу

 

Вещь в себе выходит из себя.

Закажу двойной императив!

И в кафе, как брата возлюбя,

Чистый Разум сядет супротив.

– Зарифмуй стакан и Кант, и ка-

тегорический аперитив, –

скажет он, кивнув мне свысока,

зло мирское в благо превратив.

 

Узнаваем мир и уважаем…

В зеркало вгляжусь – непознаваем!

Ищет содержания всяк сущий

в форме соответствующей…

 

Кантианство – это окаянство,

несовместно с жизнью постоянство.

И себя, категорически губя,

признаюсь, что я люблю тебя!

 

Пошлю на…

 

Свой стихотворный мусор соберу,

пошлю его на… Не суди превратно,

«с теплом» не в урну, прямо в » Стихи.ру»,

к «ценителям», пусть будет им приятно.

 

Право

 

Поэтов любят после смерти,

строчкослагателей при жизни.

И всё же выстоять сумейте,

когда вы не нужны отчизне.

Страна – родимая

и зверь она!

Страна – в надежде

                и изверена…

Аршин сломали,

                не измерена

                             страна –

республика-империя.

Канат над пропастью

                             натянут,

ступай над жизнью

                необыденной:

и ладан в ней, и смрад

                             портянок,

                                       и этим мы

                               кого обидели?! 

Что не скажи, то в пику ндрава

постмодернистского плевателя.

Мой слог давно имеет право

сам выбирать себе читателя.

 

14.07.2014

 

Прощание

 

Не хороните Бродского в России…

У нас и после смерти оболгут,

когда страна рифмуется с насильем,

поэт всегда – на вскрытой вене – жгут.

Прости стране бессовестное слово,

она жила, не ведая стыда…

Вот оттого сегодня ей хреново

и вспять течёт кровавая вода.

Ты многое открыл в российской речи

и многое в поэзии закрыл…

Тот ватник, что согрел в деревне плечи,

уже тогда похож на смокинг был.

Ты умер там. Наверное, так надо.

Тетрадь в твоём я помню кулаке.

Мы чокнулись, прощаясь в Ленинграде,

и звон стаканов до сих пор в виске.

 

31.01.1996

 

 

Русская поэзия

 

А. Битову

 

Что такое русская поэзия?

            Это каждый день ступать по лезвию,

властвовать собой и знать безумие,

             айсберг расплавлять в жерле Везувия!

А ещё – высокое смирение

            и гордыни дерзкое сомнение,

противленье Богу, с сердцем битва,

            а в конце – раскаянье, молитва.

Что такое русская поэзия?

            В дебри разъяснений не полезу я.

Лучшие читатели империи –

            бенкендорфы, дубельты и берии…

В каждую строфу ломились в гости

            так, что женских рифм трещали кости!

Знали даже скрытых в неизвестности

            сыновей и пасынков словесности.

Что такое русская поэзия?

            Девочка в цветах босая, резвая

и шалава грязная, запойная,

            грусть-тоска по родине разбойная,

белый вальс, смущенье гимназистки,

            жар любовный в скомканной записке.

Что такое русская поэзия?

            Душ сгоревших белая магнезия,

ночи без ночлега с папиросами,

             жизнь с неразрешимыми вопросами,

искорка, погасшая под бровью

            вслед за потухающею кровью,

запятые, точки бесполезные,

            строчки с самой юности любезные

Пушкина, Кольцова, Пастернака,

            выгнанная на мороз собака…   

 

Свистнул рак

 

...вот и свистнул на горе рак.

Оглянулся, всё не так, как же так?

И запахло не сиренью, – землёй…

Я же был ещё вчера не такой!

Вот лежу под простынёю гол и мал,

в глотку впился зло свободный радикал.

Он безудержно фашиствует во мне,

расползаются мурашки по спине...

Изловчился и поймал из них одну, –

сам тебя я с бела света сощелкну!

Растопырил клешни хам – чёрный рак.

В кипяток тебя б, пятак-распротак,

да укропчик бы туда и сольцу,

покраснеешь, всё к лицу подлецу!

А свободный радикал, изувер,

говорит: «Избавлю вмиг от химер,

онемеешь, ослабеешь и помрёшь…»

Я хриплю-сиплю: «А хрен меня возьмёшь! «

Вот хирург по локоть самый в горло влез,

медицинский замечателен прогресс!

 

...я в палате, я очнулся, я живой…

Доктор шутит: «Ты красивый, молодой!»

Отвечаю через силу: «Ох, не ври,

все морщины честно спрятаны внутри!

Мастерски замаскирован скрытый брак,

что там свистнул на горе рак?»

 

Серые

 

Серые выходят на трибуну,

серые творят на сцене бал,

и никто не вышел, и не плюнул

потому, что очень серый зал.

 

…Сказку жаль

 

Миф «…от моря до моря» в темя

год за годом вбивают в народ.

А пока на Литву хризантемой

кареглазой солнце плывёт…

Полумесяца серп наточен,

ищет горло дамасская сталь,

миф «…от моря до моря» точно –

сказка детям. И сказку жаль…

 

18.10. 2015

 

Соотечественнику

 

Когда имперское сознание

ущербностью ущемлено,

не хорони себя заранее,

в Россию прорубай окно.

Смотря на башню Гедимина,

не забывай о башне Спасской,

жуй честный хлеб и сало с тмином,

живи, как жил, не по указке.

 

Спящий мальчик

 

Каких последов в этой почве нет

Для археолога и нумизмата –

От римских блях и эллинских монет

До пуговицы русского солдата!..

М. Волошин. «Дом поэта»

 

Упрямый мальчик длинноног, нескладен...

Измяв подушку жаркою щекой,

припоминает всё, что было за день

в горах, на берегу и под водой.

Скала краснела ржавчиной, и дали

казались ближе, млели облака,

плоды шиповника, зардевшись,

ждали, чтоб их коснулась детская рука.

Всплывало солнце, и сжималось сердце

от сизоватой блёклости степной...

Ты вырастал из призрачного детства,

вцепясь ступнёй в разлом коры земной.

От пуговицы русского солдата

осталась пыль. Татарского мурзы

истлели кости. Здесь плелись когда-то

волы, таща чумацкие возы.

Над Тихой бухтой был винтообразен

след самолёта. Наши имена –

на крыльях чайки, что спустилась наземь,

на мидиях, устлавших камень дна.

Ты стебельком вонзался в свод небесный.

И женщина сказала:

«Нас из тьмы

он вывел. Он помог забыть о бездне,

но что он в мире, если бы не мы?..»

Дрожало море слюдяною плёнкой,

и, замирая, видели втроём,

что даль уже не та за дымкой тонкой,

и голос звонкий смуглого ребёнка

раздался:

           «Для чего живём?..»

 

Терпение

 

Н. К.

 

Всю страсть спрессовали в словесный заряд,

такое в беспамятстве вместе творили,

что каждый другого убить был бы рад

за то, о чём через секунду б забыли.

В духовной тщете мы – часть голытьбы –

рвались, чтоб испить из иного колодца,

губами прильнуть к измененью судьбы,

с которой, известно, напрасно бороться.

Всё мнилось, наладятся наши дела:

не золото нас защитит, а полуда

от окиси жизни, что ржой зацвела,

покуда в друзья набивался Иуда…

Защитнее олово то серебра,

скромна из советского быта посуда,

мы честно желали друг другу добра,

как дети в сочельник, в надежде на чудо.

Терпенью учусь у травы и вола,

на сердце не копится злая остуда,

не зря же до срока сирень расцвела,

и голубь взлетел неизвестно откуда.

 

 

Ходасевич

 

От спичей, кличей вянут уши,

слух бы замкнуть! Замолк до срока.

И, молвив: «Ску-у-шно…», равнодушно

из глаза выплюнул монокль.

 

Частное лицо. 6 июня

 

Как сорок лет назад, так и сегодня

мои стихи приемлемы едва ль

экс-тихарькам, общественникам, сводням.

Наташа, разведи мою печаль!

От Сахалина, от Литвы – к Колхиде

задышлив и упорен сучий гон…

Наследственная быдлость очевидна,

подмётных писем неизменен тон.

 

Пещерные из большевиколита,

вас, поротых в парткомах, Богу жаль.

Завистливостью всклень глаза налиты.

Наталья, утоли мою печаль!

Клянётся чернь Ахматовой и Блоком,

строф не поняв. А как травила их…

По следу шла, чтоб под Владивостоком

в помойной яме русский стих затих.*

 

Они бы обличали Гончарову,

тащили на товарищеский суд,

допытывались с прямотой суровой,

в чём с иностранцем отношений суть?

Но Пушкиным клянутся. И в зыбучей

тоске дантески – цианид-миндаль…

Перевербовкой организм измучен,

«скурватору» привет мой передай!

 

Она – то пролетарка, то дворянка,

он – то сексот, то предков скрывший князь.

Кто квас сосёт, кто кофе – спозаранку,

а под ногтями, – как ни чисть их! – грязь.

Доступны два притопа, три прихлопа…

Каких цветов их личный триколор?

И в блейзерах, и в клумпах по-холопьи

лояльны власть имущим с давних пор.   

 

Скажи им правду и – заголосили!..

По-швондерски раззявив гиблый рот.

Ошмётки, выблеванные Россией,

считают, что они и есть народ.

Не вас, не вас призвали всеблагие,

как собеседников, на званый пир…

Отсрочены минуты роковые,

не содрогнулся в отвращенье мир.

 

Толчётся под оплёванною бронзой

рифмач убогий, рыло, – а не лик!

А где вы были ночью той беззвёздной,

когда взвалили бюст на грузовик?

Бессмертна чернь, и в страсти примитивной

скулёж вдогон – коллективистский визг –

не оскорбит, он мерзок и противен,

как в подворотне хулиганов свист.

 

… был на Олимпе и прошёл Колхидой,

где над воронками густился небосклон,

где спермой золотой, из солнца выйдя,

залил мне лист разгульный Аполлон…

Песок скрипит, мерцает, тлеет искра

на завитке спалённого руна;

стал пеплом сад цветущий и скарб,

мне льют в стакан стон дымного вина. 

 

Клубится внекультурное пространство,

гугукает в тумане сером шваль.

Иду в себя из разных наций, странствий,

что ж, Таша, утоляй мою печаль!

Как сорок лет назад, так и сегодня

не заровняете меня заподлицо.

Не изменяю внутренней свободе,

я ergo sum. Я – частное лицо.

 

---

*Обезумев от голода, став доходягой, О. Мандельштам

погиб в транзитном лагере на Второй речке под Владивостоком.

 

о. Крит – Вильнюс – Колхида. 

 

Члены писателей

 

Эти члены СП России

Из Литвы: клумпу с лаптем под стать.

Заскорузлость стихов спесива:

не умеют читать и писать.