Юрий Беликов

Юрий Беликов

Четвёртое измерение № 9 (9) от 19 августа 2006 г.

Подборка: Круг шлифовальный

Блуждающий голос

 

Мой голос, Москву рассекавший Батыем,

болтливым Мамаем угас.

Каурыя годы, потом вороныя

везли его долго, как глас.

 

– Я голос твой слышу! – ты, вздрогнув, сказала.

Я тоже свой голос узнал.

Давно околевший, достиг он Урала

и дальше пошёл – за Урал.

 

Как лопнувших звёзд

                      заторможенный просверк

летит к нам из лет световых,

сперва голоса добредают, а после

хозяев привозят немых. 

 

Романс о голосе 

 

– Опять купалась в голосе твоём!

 

Я вздрагиваю.

 

Опасный водоём.

Там драгою

Алмазы черпал век, пока не вычерпал…

Все отмели песчаные привычные

теперь – водовороты.

Ты в голосе моём купалась?

                                      Что ты!

 

По берегам его живут артели,

из-за кусочка солнца валят ели,

пьют, а посуду – в голос мой, враги!

Ты ноженьки побереги.

 

А маги, населявшие до драги

мой голос,

           сели, други, в колымаги

и – следом за пичугами – в леса

отыскивать другие голоса.

 

Мутна, как брага, в голосе вода.

Ни рыбица, ни крупная звезда,

ни утица

не навестят его. И, как тогда,

купайся в нем, мути – он не замутится.

Беда. 

 

Монолог уральского камнереза 

 

Памяти А. А. Малахова

 

В конце 50-х годов ХХ века в руки

свердловского геолога,

профессора Анатолия Алексеевича Малахова

попала крышка от малахитовой шкатулки

конца XVIII столетия. Приглядевшись к узорам

малахита, знаток камня обнаружил в них

засекреченную неизвестным мастером летопись

событий пугачёвского бунта на Урале.

Манера мастера напоминает принцип стереооткрытки, а то и голограммы.

 

Я – резчик по малахиту.

Я – мастер уральского толка.

Гремите по монолиту, парчовые московиты,

вам – колокол, мне – молитва,

вы – молотом, я – иголкой,

едучей зело,

от плитки

ведущей чело

на пытки!

 

Крамольные

              мои други,

жгут молнии

              ваши струги,

ткут слухи

           царёвы слуги,

что плуги уже –

                    подпруги,

гудящая от натуги,

в округе все зубья вил

в санях,

сеновалах,

сенцах

молва перечла с усердством.

Я между ударами сердца

Россиюшку схоронил!

 

Скиталец, в каком году

забрел ты с котомкой в скит?

Который же век в скиту

лучинка моя трещит?

И хитро блестит малахит.

И твари сидят в чаду.

И я разговор веду:

 

– Дай мне, змея,

зуб, чтоб не выпал зря!

Дай мне, рысь,

ухо свое на кисть!

Дай, ястреб-вор,

свой ясный взор!

 

И молвил мне ястреб тощий:

– Дарю тебе очи, отче.

Ты ими увидишь то,

что больше не зрит никто.

 

– А то, что никто не зрит,

мой зуб занесёт в малахит, -

шипящий изрек клубок

и как-то добавил вбок:

– Кроши, камнерез, малахит,

но он без воды – ядовит.

 

И глухо вздохнула рысь:

– На ухо моё на кисть!

Зрит око да зуб неймёт,

а кисть от беды спасёт.

 

И вёрсты разверзлись света…

И крест я сорвал: – Шайтан!

На камне – цветок, иль это

рогатая морда шута?!

 

В глазу у него ячмень.

А чуть повернёшь – кистень!

 

Как будто играешь в прятки

С душою своей. Душа

от страха уходит в пятки.

Гляди-ка, и здесь ушла!

 

Воздушная, как перинка,

парит в цветке балеринка.

Глаза ль у меня косые,

но девку крутну пред собой –

мерещится мне Россия

с пуант величиной!

 

Наверно, с судьбой не расстаться

и в дар переходит изъян,

коль видятся в пыли повстанцы,

в смолистых сучках – Емельян!

 

И круг я толкну шлифовальный.

И стружка вскипит, свежа…

 

Молчат за дверьми сторожа.

Вода под резцом убывает.

Я крышу пробью, визжа:

– Дожжа бы сюда, дожжа!

 

Ты мог бы роптать собором,

органом, холстом или ором

вороньим, но если ты

пожалован миром грубым

лишь камнем да тёмным срубом,

гляди ястребиным взором,

 

орудуй змеиным зубом

и кисточкой рысьей пуще

свои заметай следы!

 

Зелёная пыль всё гуще.

А небо не шлёт воды. 

 

Ответные колокола 

 

Молния,

как венка на лице,

дрогнула,

и гром – не гром, а снайпер –

грохнул

сквозь оптический прицел

капель.

Но и лес,

согнувшись до земли,

потемнел от ярости

и ловко

начал тучи старые пилить,

словно раздражённая ножовка!

Там, где ненавидя шум и гам,

веточка по-тютчевски молчала,

там

ветка закричала!

Сразу звуки дикие пришли,

сразу, ураганом атакован,

с треском отрываясь от земли,

лес

закувыркался,

будто клоун!

Тихий,

он себя провозглашал,

нежный,

угрожал он потасовкой.

И чем больше ливень оглушал,

тем сильнее лес визжал ножовкой.

А когда посыпались с небес

солнечные тёплые опилки,

замер с наслажденьем мокрый лес,

гнёзда поправляя на затылке.

 

И уже берёзки, как детсад,

парами шагают по тропинке,

и у них серёжечки висят,

точно рукавички на резинке. 

 

Сосны – как Дмитрий Донской

 

Сосны стоят, как зелёные тучи,

льющие наземь прямые стволы!

Ели приземисты. Ивы плакучи.

Розы колючи. А сосны – светлы.

 

Нету у них ни сучка за душой:

лишь только ветка на крону взберётся –

тут же уступит дорогу другой

и, потемнев, отпадёт, как короста.

 

Сосны сжигают мосты за собой,

чтоб не попятиться, чтобы не сдаться.

Сосны – не сосны, а Дмитрий Донской,

что перешёл через реку сражаться!

 

Но в тишине, когда ночь разгорится,

хочется соснам по спящим ветвям

тайно на тёмную землю спуститься,

чтобы поплакать немножечко там.

 

Только ветвей не найти на стволе.

Сосны качаются с болью немою.

И опуститься не могут к земле,

да и подняться на небо не могут. 

 

Линь

 

Этот линь, этот ливень подводный,

этот женский, ажурный чулок,

из залива мелькнувший свободно,

словно сделала заводь шажок!

 

Только снасти готовы. И точен

острожный заброс рыбака.

И как жабры твои кровоточат,

никогда не узнает река.

 

И полюбишь ты хриплые краны,

что прикажут, тебя оживив,

в форме ванны проплыть, в форме ванны –

бес песка, бес ракушек, бес ив.

 

И когда тебя с грустью или сдуру

в реку выплеснут, чтоб не пропал,

ты начнёшь высекать, как скульптуры,

из реки за овалом – овал. 

 

Автопортрет с рукой Марины  

 

Язвы мои целовать?

Шрамы?

Что ты,

        спроси разрешенья у мамы,

выжги сперва

все гнойники мои, как вигвамы!

Ты ведь, увы,

не Магдалина.

Кто ты такая?

Просто Марина,

хоть бы из Вятки,

а то из Москвы.

Не прикасайся

к лицу-экспонату!

«Степи.

XII век».

Не понятно?

Этот рубец мой

с виска до скулы –

от половецкой

стрелы.

Синие вены

              набухли,

                         к локтям подымаются

                                                  дымом походных костров.

Время от времени

                    филином ухнет

чучело бронхов,

                  набитое пылью с татарских подков.

Левый мой глаз

                   закатился за красное веко,

как солнце за кромку российских лесов.

Голову этого человека

не гладили десять веков!

Десять веков

меня держат на властном прицеле

и каждый из них – умилён…

Как оказалась

в моём отгороженном теле

пуля, которой убит Гумилёв?

Охаю

ночью,

худеющий, как головня.

Может, эпоху

опухоль точит,

а прорастает в меня?

Ну, говори,

отчего я такой, если это – одна болтовня?

 

Что за рука у тебя?!

Где ты достала её?

Ну-ка отдерни! Не то,

сбив многолетний конвой,

узники – слёзы мои

хлынут на платье твоё,

или браслет отлетит,

вмиг перекушенный мной! 

 

Притча о происхождении 

 

Мы научили свистать пол-России.

Дай одного соловья-разбойника!

Андрей Вознесенский

 

Не Бог, не царь, не человек,

не соловей-разбойник,

но червь, растянутый, как век,

и тощий, как любовник.

 

А был он Богом и царём,

и даже человеком,

и грубияном-соловьём,

глумившимся над веком!

 

Да увилась за ним вина…

и рухнул он со сводов

за пропуск низшего звена

в цепочке переходов.

 

То тьма, то свет, то есть, то нет,

как поезд, что несётся

рывком – со станции – в тоннель,

маршрут свивая в кольца!

 

Архивы запахов дожди

над парками разроют.

О, жизнь, с фонариком пройди

над влажною землёю!

 

Там столько выползков слепых

от фар твоих таится.

Им хорошо. Но кто из них

обратно возвратится?

 

Собой фильтруя плоть земли,

ползут они бессрочно.

Есть роща – будут соловьи.

Есть черви – будет почва.

 

Пусть свищет в роще соловей.

Но он не просочится

по эскалаторам корней

сквозь царские глазницы. 

 

Обворованный дар

 

Жизнь! Орда Золотая моя,

Соболями-куницами – ненаписанными страницами –

от тебя откупаюсь я.

Ты пушнину везёшь вереницами.

 

Каждый день собираю дань.

Порох есть, но куда он уходит?

Тохтамыш, не протягивай длань.

Я служу не на ханской охоте.

 

Я у русского леса служу.

Честной пулей за дичью слежу.

Но, зверьков подманив опять,

сам себе становлюсь всё гаже.

И пред тем, как с них шкурки снять,

долго их, приручённых глажу.

 

И течёт по земле с улюлюканьем

вражий промысел.

Он у братьев, подлюка, под луками

все патроны съел.

 

Пала Рига.

Там курносенький рокер Родриго

Дал на откуп пол-имени вдруг.

– И-го-го! – и осталось Иго,

а пол-имени – в полымя – с рук.

 

Я открою вам тайный базар,

чей товар на прилавках бесплотен.

Может, свой обворованный дар

вы на этих прилавках найдёте.

Он лежит среди прочих даров –

выбирай-не хочу – всевозможных.

И стоит с перекошенной рожей

жизнь, и деньги в чулке, будь здоров. 

 

Перстень из Египта 

 

Я купил этот перстень

                          в одной из ловчащих лавчонок Каира.

Искры прыгали с камня,

                             как рыси в уральских лесах на добычу.

Был у перстня секрет.

                         Мне потом его высь отворила.

Я обманутым пальцем

                         в небо русское тычу!

Камнем солнца нарек

                              египтянин сей камень.

                                                            И это

было правдой: в Каире

                             все камни во власти светила.

О Каир,

        ветка розы в шипах минаретов

в длинной вазе

                ленивого Нила!

Но, подобно земле,

                    небо тоже на почвы делимо.

И петлей азиатской

                      река Чусовая качается в отчей долине.

И для перстня заморского

                           солнышко здешнее неуловимо,

если плуги утёсов

                    заржавели в тучах, как в глине!

Я не перстень ношу,

                          я ношу торфяное болотце,

что горит изнутри,

                     а снаружи не знает подпалин.

И смеётся алмаз:

                        – Кто из нас, говоришь, камень солнца?

Ты булыжник

             на чокнутый палец напялил!

Завещаю, что нажил.

                     А нажил я многое в жизни.

Вот вам маленький перстень,

                                  и пусть он тому достаётся,

кто за блажь не сочтёт

                           камень солнца таскать, как булыжник,

но булыжник таскать

                         так, как должно носить камень солнца.