Яков Маркович

Яков Маркович

Четвёртое измерение № 9 (537) от 21 марта 2021 г.

Подборка: Пятипалые палые листья кленовые

* * *

 

Память тайком пробирается в город на Апшероне –

Кроме теней, в нём армян нет и в помине:

Иней их прихватил или росой они испарились на Марс, 

Нас – бездомных – что блуждающих звёзд по вселенной.

 

Пленный я, пленный.  Я спеленат, пленён я тобой,

Прибой неусыпный с пелёнкой всегда наготове,

Где плоские кровли сбегают сквозь зелень с холмов…

 

Средь домов у холмов моя память и бродит в ночи,

Если петух закричит, эхом ответят ему.

 

Не пойму, куда деться от тебя, мое сердце,

Когда детство окликнет меня озорным голоском.

 

Песком стирает пустыня память тысячелетий,

Но эти холмы и Каспий пребудут во веки веков,

И кров, вдыхающий розы, и пёс, считающий звёзды,

И гнёзда  касаток, и щебет нежно певучих ветвей,

И на ней платье старшей сестры много ниже колен –

Плен, это плен.

 

А взамен – поцелуй, от которого сердце мое расцвело

И ушло за ещё несказанным в подлунной созвучьем,

И мучим я этим созвучьем на долгом веку,

Не могу отыскать я заветное слово о вечной любви,

Назови мне его, моё сердце, мой город, Баку.

 

* * *

 

Здесь солнце всходит, а заходит там,

Где детство неподвластное летам, –

Не солнце, конь, кузнечик краснокрылый,

Которого ладонью вдруг накрыли –

И выпустили. Ах, какой прыжок –

Из Красноводска на бакинский бережок,

К которому с извечною любовью

К прыжку готово сердце под ладонью.

 

* * *

 

Светлячком-ночничком свет звезды над опушкой,

А подушкой ладони – что может быть мягче? –

Вспоминается мальчик – волчонок голодный –

Годы минули – годы! – а никак не наемся.

Не наемся никак, не устрою жилища,

Нищий, я ведь блажен по евангельской притче,

Лично мне и не надо другого на свете,

Только лето навечно да небо с лучиной.

 

* * *

 

Сквозь завыванье вьюги плач волчонка,

Нечёткий очерк дымчатой луны,

И не видны деревья за опушкой,

И в кружке чай на угольках кипит.

 

Чай – это снег и шишка старой ели,

Я еле пью, зато согрев такой,

Как бы настой далёких лет и лета,

И ветра плач о пристани родной.

 

* * *

 

И нить тонка, и жестока Ананке!

Алкман

 

Чем дальше от моря, тем больше соли

В юдоли русской, в баре у стойки,

Я столько в бору клял не судьбу –

Любому грибу не нужно засолки.

 

И слёзы омыли скользящую гать –

Упасть, поскользнувшись, чтоб трезвым восстать, –

Под стать мне далекий, как жизнь, окоём,

Вдвоём мы куда-то вечно идём.

 

Вот море родное – туман в голове –

Навей сказку детства – про Ленинград,

От града фашистов всё небо в крови,

Соври на мгновенье, что сын я любви.

 

Пространство ли, время – кружи не кружи –

Где жизнь, там и соль в испарении щёк,

Мне хоть на вершок над землёю взлететь

И птицей запеть хоть один бы денёк.

 

Чем дальше от моря, тем больше соли

В юдоли русской, в баре у стойки,

Я столько в бору клял не судьбу –

Любому грибу не нужно засолки.

 

* * *

 

Золотые иглы, которые отлепили мои веки ото сна,

Крутизна скалы, на которой я устроил себе ночлег,

Человек, который лишил меня жилья (вот так сюрприз!)  –

Всё это жизнь, которая зовётся благом.

Клянусь флагом, вождями, вчерашней коркой,

Зоркой бездомной собакой, орлом в поднебесье,

Богом и бесом, подружкой, вернувшейся к мужу… 

Хуже моей жизнь лишь у того, у кого что-то есть.

 

* * *

 

Если я забуду тебя, моя родина,

Сны напомнят, каспийской волной набежав на песок,

На висок, погружённый, как в детстве, в подушку,

И ушло заноет всё в том же левом боку,

Где Баку с приветно кивающими насосами,

С этой осени подключёнными к новой работе,

Заботе: качать и кровь, что стала черней, чем нефть,

Чем смерть, что черней от отсутствия родины.

 

* * *

 

По дороге к себе сколько горьких уроков пройдено!

Родина от меня отгородилась границей.

Птицы всё чаще и чаще в больничном окне –

И в огне моё сердце в тоске о покое.

 

Но какое чувство свободы от жизни и смерти!

Эти сны молодые и чудные звуки оттуда!

Будто впрямь я умылся живою и мёртвой водой –

И пока ни одной на глазах моих смерти.

 

* * *

 

Печалью родина переполняет душу,

На суше греясь, берегу каспийском,

Так близко к сердцу – не бывает ближе.

 

Я вижу мать, я слышу моё сердце –

И детство восстаёт из тьмы сознанья

Признаньем бытию и всем страданьям

 

За дальний город в клюве вольной птицы,

За смуглолицый люд его прекрасный,

Напрасно рая ждущего в Баку.

 

* * *

 

Музыка ветра напомнит вдруг музыку моря,

С поля потянет взволнованный запах безбрежья –

Вот и я прежний, такой молодой и печальный,

Им у причала несу на прощание вздохи.

Плохо, что даже имён их теперь не припомню,

А ведь любовью хранимы они до сих пор…

Вздор всё под солнцем, кроме любовной печали,

Что обвенчала музыку с ветром времён.

 

* * *

 

Я вызрел  в коробочке чертополоха,

И вздохом разнёс меня ветер по полю.

Я, голый, дрожал под осенней звездой,

Моей, ледяной, сиротливой судьбой.

 

И было средь пыли обилье семян,

Бурьян вновь разросся по бурной весне,

А я лишь во сне расцветаю ещё,

Как словно звездой ледяной воскрешён.

 

И пышно шумит надо мною бурьян,

Он, как океан, как покой кораблей –

Тех тихих полей из глубокого сна,

Откуда нет даже у бога весла.

 

* * *

 

Нет у меня ничего, кроме жабы в груди,

А впереди – одинокая старость калеки

Да навеки пьяные слёзы Руси

И в выси жалобный клик журавлиный.

 

Глина и дёрн, да торфяник, да лес и пожар –

Этот жар закипает в груди у меня ежедневно –

Воет деревня таким завываньем старух,

Что не вдруг разберёшь, что за звери такие.

 

Кинул бы всё сквозь осеннюю грусть журавлей,

Ведь жалей не жалей – воскресишь только память о лете,

Но в дали вместо смерти погибель – жизнь без любви –

Без земли, где отец и в которую лягу.

 

* * *

 

Мне снилось, чего никогда я не видел.

Ни мидий осклизлых,

Ни злых кашалотов,

Ни Лота, ни бога,

Ни массы другого,

Я помню, не видел во сне.

Мне в пьяную ночь явилась, кажись,

Сама жизнь.

 

* * *

 

Печален вечер, словно вечер жизни, –

Та тризна неотвязная по дню,

Что не вернуть ни волшебству, ни водке.

 

Упало солнце – звёзды поднялись,

Высь, как и прежде, в праздничной одежде,

Но все надежды погрузились в мрак.

 

Теперь ты знаешь, старость – одиночество,

Ей имя-отчество – откочевало племя,

Ведь время твоё вышло вместе с силой.

 

Покинутый, ты сам себе не рад,

Дрожат и звёзды за окном, и руки,

И звуки, что на радость опьянят.

 

* * *

 

Я выпил. Мечтаю. Но мне почему-то печально.

Начало тоски беспричинной иль час уже поздний?

Вон звёзды в окне на рассвете совсем измельчали,

Ночами они словно в крышку забитые гвозди.

 

Светлеет. Остался лишь месяц от траурной ночи,

И очень печально, что скроется он в океане,

Как пьяный корабль, как парус, как я одинокий, –

И робкий мой сон навсегда овладеет сознаньем.

 

* * *

 

Он ехал за рулем и замечтался…

Что было дальше, я хочу забыть.

Но друга нет – ведь память существует,

Ведь существую я, всем безразличный

Да так, что не с кем выпить.

 

Нашёл себе товарища в сороке,

А собеседницей теперь осина.

Мне кажется, она с ума сошла,

Она безумно сотрясает воздух,

А ветер-сорванец над ней глумится,

Как нынешнее племя надо мной.

 

Я поглупел. Никак не различу

Мужчин от женщин, граждан от бандитов,

И жизнь и смерть мне на одно лицо.

Купил вина – пригубив, отравился,

Попал в больницу – в морг меня вкатили,

И стал мне этот свет на тот похожим,

Где друг мой…

 

Порой я сплю ночами. Вижу сны,

В них ничего я, так себе, красивый,

А девушки на ангелов похожи,

И друг мой тоже – ангел во плоти.

 

* * *

 

На вечерней заре от печали не алые

Пятипалые палые листья кленовые,

Вечереют кронами тополи в стае вороньей,

Сотворённой из близости ночи бессонной.

 

Унесу я вас в сердце, кленовые листья,

В нём ветвистое лето споёт соловьём,

А когда сентябрём навсегда он умолкнет,

Вот тогда я замру, и мы вместе умрём.