Яков Маркович

Яков Маркович

Четвёртое измерение № 35 (383) от 11 декабря 2016 г.

Подборка: На улице ни трамвая, ни такси осторожных…

* * *

 

Есть песня, за которую отдам

Всего Россини, Вебера и Гайдна…

Жерар де Нерваль

 

Есть песня, за которую отдам

Вино и дам в минуту вожделенья

Без сожаленья, радостно, счастливо

За переливы первозданных звуков.

 

То песня моря, моря в ураган –

Орган с морских глубин за валом вал

Хорал возносит, как возник из пены

Наш сокровенный крохотный прообраз.

 

Ещё он дышит, он со мною рядом,

И адом жизнь по-прежнему ему –

Волну в валторну крючит… Он с тамтамом…

А там Россини с Вебером и Гайдном.

 

* * *

 

Жерару де Нервалю

 

Здесь дамы всем дают, да не до них –

В других широтах моряки от рюмок,

И лишь угрюмый малый трезв от шуток

Вчерашних институток, проституток.

 

Что взять с него? Он трезв, но рвёт его.

Уже давно вкусил он праздник жизни –

Капризы дам, в их кренделе дырищу,

В чём ищет сдуру радость духом нищий.

 

Лишний на всех широтах, параллелях,

Хмелея от второй бутыли рома,

Бездомный, он домой вдруг захотел

От этих тел, от этих дел.

 

Он вышел в ночь. Наверно, там он, дома.

 

* * *

 

С еврейкой бешеной простёртый на постели…

Бодлер

 

Француженку в кустах поставив раком

И оголившись сам, я восхотел

Слияния невинных наших тел,

Как вспомнил о тебе и узах брака.

 

Я зарыдал. Твой лик святой из мрака

Ночного парка на меня глядел,

Верней, пускал в меня потоки стрел,

А испустив, сам поместился в раку.

 

Я вытер слёзы. Я остался жив.

Мне вспомнился обычный твой мотив,

Что издревле любовные приметы –

 

Сливаться в существо из пары спин…

Да разве разъедал меня бы сплин,

Когда, мадам, давала бы не всем ты?

 

* * *

 

Не дай, Господь, быть трезвым.

 

Не приведи кампанию в шалмане пьяных дев.

У лебедей лихая линька, в дым нехватка перьев

К поверью, вызывающему добродушный смех:

«Во всех ты, Душенька, нарядах хороша».

 

Душа дивуется, возмущена (я трезв)…

Отрез с груди Марго хватил бы ей на юбку,

А юркая Марго с двух рук тузит подругу,

В ответ ей ругань в пух разоблачённой Евы

(Где вы, сапожник, зек, легавый из управы?)

То правой ей Марго, то набавляет левой,

Ведь в зенках королевы голым был король…

 

Когда же в роль войдут все дамы агрессивно,

Что Хиросима?! Даже предстающий миру бой?!

 

* * *

 

Кипячёные дамы сошлись в поединке

Под сурдинку жующих в кафе,

Аутодафе какое, боже,

Рожи в крови, наряд – неглиже.

 

Они же, эти кипячёные,

Разоблачённые до в чём мать родила,

Закусив удила, извергают свирепость –

Грации, прелесть, любовь сама!

 

За такие дела ли женщин жаждем?

Каждый из нас мечтатель, поэт,

Мы ей – нежность, она – на шею,

Страшнее женщины зверя нет.

 

Секрет весь в том, говоря серьёзно,

Звёзды на небе и рядом звезда,

Создал так господь, что в поднебесной

Неуместно жить без безмозглых дам.

 

* * *

 

Кислинка вина поселилась во рту,

В порту, как всегда, проститутки,

Все утки на пристани селезней ждут,

И тут же их тени сливаются жутко.

 

Тяну из бутыли кислинку вина,

Луна на ущербе под Вегой, что стразы,

Блестит безобразно отдраенной Лирой,

Где в мире Венера сейчас командиром.

 

И спит моя лира, как совесть у Польши,

Всё больше, и больше, и больше косея…

Я с нею, с моей прошлогоднею крошкой,

Кто ножки вздымает, как Кассиопея.

 

* * *

 

Джинн может быть и в одной, а не

только в «Тысяча одной ночи»

 

Зря выпустили из бутыли джинна,

У джина градус, что твой самогон,

Он льётся мановением по глотке,

Брат водке, ароматнее притом.

 

Хоть не притон, но барышень здесь тьмища,

И ищет каждая какой-нибудь барыш,

С тупых их крыш ручьём стекают букли

А туфли рюмки им. Чем не Париж?

 

Ты сам себе паришь в чаду с красоткой,

Как будто водка стала вашей сватьей,

Она здесь с братьей, пьяный раздолбай,

Не унывай, всё заживёт до свадьбы.

 

Вот кабы джинна придержать в бутыли,

Отбили б тебе печень на закуску?

Как грустно, но в другой раз ты не трусь,

Да, это Русь, но бьют здесь не по-русски.

 

* * *

 

Здесь матросня гуляет шумная, самозабвенная,

Юбку порой задирая хохотушке, весёлой от джина,

Мимо плывёт в тумане грудь задымлённого бара.

С фарой яркой матросик метит ответный удар в хвата.

 

Летнего заката краски ночь смолой заменила.

Ты не была мне милой, а теперь родная.

На улице ни трамвая, ни такси осторожных,

Лишь острожник-ветер сушит тебе слёзы.

 

Поздно. И я не бог, вернуть тебе дочь из могилы…

Жаль, что такой милой ты не будешь больше…

 

* * *

 

Я – лишь обрубок мысли о разумном

На лунном берегу житейских козней,

Я – поздний плод в саду существованья,

Я – паданец, назначенный гниенью.

 

Не в настроенье я людей встречаю,

Не чаю, как быстрее распрощаться,

Мне счастье улыбается лишь в грёзе –

Она аналог дозы наркомана.

 

Я из тумана лью такие земли,

Где в зелени и города и веси

И льются вечно песни новоселья,

А сам себе я не построил дома.

 

Мне не знакома искренность подруги,

Злой руганью кончается их нежность,

(О эта нежность женщины! Отрава –

Незаживающая рана в сердце).

 

Я в детство уношусь – к своим истокам,

А там – потоки крови миллионов

Текут по лону огненной планеты…

Всё это я – одна сплошная рана.

 

А может (странно думать так, конечно)

Я – нежность первобытного тумана,

А моя рана – лишь аналог раны

Распятого во имя всепрощенья.

 

* * *

 

Пока я вырос, я не раз мог погибнуть,

Как погибали друзья, приятели, знакомые,

Я их помню в лицо, а имена многих забыл,

Встали б они из могил, я б не знал, как их окликнуть.

Иметь крепкую память – это хорошо,

А не иметь никакую – это ещё лучше.

Я вижу такие красивые сны, перед которыми

Волшебные сказки о прекрасном – уродство.

Но я не помню своих снов, их краски, музыку,

А потому мне жизнь кажется терпимой,

Хотя на деле она гаже противной.

 

* * *

 

Блеск маяка и голос ветра одичалый…

Причалом им моя душа и мои уши,

И жалость, что до суши уже близко

И словно бризом тянет из каюты.

Уютно Маяковский и Есенин

Присели в изголовье, как друзья, –

Нельзя без них, мне в этой жизни скучно

И нужно хоть кого-нибудь любить.

Нить с темляка, конечно, не верёвка,

Но ловко я её бросаю в угол –

С подругой этой долго ль до греха,

Когда иллюминатор – словно дуло?

 

* * *

 

Режет солёную воду киль,

Миль уже тридцать меж нами,

Стадами текут к тебе облака

И, как река, кильватер.

 

Хватит, наверно, холить печаль,

Как на причале простились,

Милость твоя – сухой поцелуй,

Мол, не ревнуй, как выйдет.

 

Солнце в зените. Мне хорошо –

Я ещё тебя не ревную, –

Мне бы морскую царевну найти,

А тебе не ходить в пивную.

 

Режет солёную воду киль,

Миль уже сотня меж нами,

Стадами текут к тебе облака

И, как река, кильватер.

 

* * *

 

Чистый спирт, что утром роса. Не трусь.

За Русь и закусим водой!

По одной ещё пропустим с тобой,

Другой лей стакан, дорогой.

 

Вон баклан раскрыл крылья зонтом,

Он потом поймает закуску.

Ты из Курска, я из Баку, а там

Тот, кто пьёт, тот пьёт по-русски.

 

Правда, в Курске душевней гуляет народ,

И цветёт в перелесках ландыш…

Надо ж, как укачала тебя волна,

Так страна, мать её, всех качает.

 

Декабрь 1995

 

Когда человек умирает,

Его тело хладеет.

Я в морге был, а не а в рае,

Который, говорят, в Иудее.

 

Не помню, чем я согрелся,

Но с ума не сошёл –

В Москве трамваи на рельсах

Резали до кишок.

 

Сквозь бред до меня доходило –

Топилась для мёртвых печь

И поп ходил с кадилом,

Чтоб дымом живых уберечь.

 

А я уберёгся от дыма,

Хладея, прихлёбывал спирт,

Ведь он – медицинский, родимый,

Для тех, кто не вечным спит.