Часть 3
Десятый класс
Девятый класс
Эх, если бы знать, где упадёшь, то соломку бы подстелил. Кто же знал, что так получится? Думал, что после политеха меня спокойно примут в десятый класс. Но не тут-то было. Ближайшая к дому школа имела математический уклон, и мне устроили экзамен, который я успешно завалил.
Была ещё одна школа, которая находилась недалеко от дома. Я попытался записаться в её десятый класс. Однако произошёл облом: возможно, был созвон между школами, и мне опять предложили пойти в девятый класс. Фактически я остался на второй год.
Школа № 407 находилась на шоссе Энтузиастов, в районе бывшей Дангауеровской заставы. У этой школы была необычная структура: в ней вели уроки только в девятых, десятых и одиннадцатых классах. Я назвал её «инкубатором» по выращиванию абитуриентов во все московские институты.
Классы имели буквенные обозначения от «А» до «З». Слава Богу, администрации школы хватило ума исключить из этого списка класс с буквой «Ж». Можно только представить, как бы относились к ученикам с такой буквой.
Знаний, полученных в политехе, хватило, чтобы вырваться в «хорошисты». Не надо было изучать «Начертательную геометрию», «Черчение», «Теоретическую механику». Однако, я и сейчас в случае необходимости могу рассчитать прочность балки.
Не буду вдаваться в подробности, какая атмосфера царила в школе, когда на занятиях присутствовало почти пятьсот учеников, примерно одного возраста. Пусть каждый представит её сам.
Повезло с преподавателем литературы Ильёй Соломоновичем Крайтером, выпускником ИНФЛИ. Он прекрасно знал предмет, его уроки были насыщены и познавательны. Педагог мог рассказывать о творчестве Достоевского, а потом отвлечься и начать читать стихи Пастернака. Илья Соломонович привил нам любовь к поэзии.
В середине 60-х в стране произошёл поэтический бум. Вы только представьте: весь стадион «Лужники» был заполнен любителями поэзии! Вечера проводились в Политехническом музее, Консерватории, на открытых площадках. И теперь, перечитывая сборники известных поэтов, слышу их голоса. Вряд ли такое ещё повторится!
С пятого класса привил себе любовь к походной жизни, исходил почти всё Подмосковье. Многие навыки туристических походов пригодились в повседневной жизни. Разжечь костёр на болоте? Нет проблем. Приготовить обед на десять человек? Легко. С помощью карты и компаса выйти на заданную точку? Можно и без компаса – по солнцу. А если нет солнца? Есть Полярная звезда!
Сейчас в походы давно не хожу, а вот за грибами – да! Только ездить за ними приходится чуть ли не за пределы области. Всё ближайшее Подмосковье в коттеджах, окружённых заборами. Ни пройти, ни проехать.
Приближалось лето. А куда податься – не в пионерский же лагерь? И тут мне предложили устроиться рабочим в гидрогеологическую экспедицию. Таким образом я познал новую, неизвестную для себя жизнь – жизнь сельского жителя.
Три месяца полевого сезона – все летние каникулы – провёл в Костромской области, которую объездил и облетал вдоль и поперёк. Прежде всего это леса, леса, и ещё раз леса, а ещё многочисленные реки и болота.
Двадцать лет, как закончилась война, впервые в стране отметили День победы на государственном уровне. Народ жил очень бедно, особенно в дальних деревнях. В магазинах или автолавках в основном покупали, соль, спички, кусковой сахар, который раскалывали специальными щипчиками.
Однажды пришлось заночевать в доме женщины, живущей с тремя малолетними детьми. Она получала пенсию (или пособие) в 15 рублей. Уезжая, мы дали ей пять рублей, так она расплакалась от наших «щедрот».
Два раза в дороге попадались ветряные мельницы. Их деревянные крылья бесшумно крутились от ветра, окуная нас в далёкое прошлое. Дон Кихот наверняка бы с копьём наперевес бросился на них в атаку. Мы, по причине напряжённой работы, проезжали мимо них. Попадались деревянные церквушки, заброшенные, дышащие на ладан. Некоторые из них превратились в зернохранилища. Им повезло: за ними следили, чинили протекающие крыши. Запомнились навесные мостики через реки. Уверен, что их и сегодня можно встретить в отдалённых местах.
Крестьяне жили исключительно за счёт своих огородов, держали домашний скот. Удивило духовное единство сельских жителей. Во многих семьях перед тем, как сесть за стол, читалась молитва.
В то же время нещадно работала антирелигиозная пропаганда. Однажды заехали в одно село, чтобы расположиться на ночлег. Выбрали более-менее крепкий дом, в котором, по нашим соображениям, должны были жить с достатком. Однако возле дома увидели конуру, сколоченную из икон! Конечно, в нём мы не стали останавливаться.
Наш отрядик состоял из трёх человек. Начальником была Римма, выпускница гидрогеологического техникума. На голову ниже меня, с короткой стрижкой, тоненькая, с развитым телом и замашками генерал-лейтенанта.
Вторым был водитель Николай, демобилизованный воин двадцати с лишним лет. Он не отличался интеллектуальными способностями, был не разговорчив и угрюм. И в армии, и на гражданке он водил прекрасную машину «ГАЗ-63А». Буква «А» означала присутствие на бампере лебёдки, которая часто нас выручала.
ГАЗ 63А. Вперёд на Судай!
Третьим был я, недавно получивший паспорт, почему и был принят на работу.
В задачу отряда входило измерение дебета рек, которые в большом количестве рассекали область. Благодаря нашей работе составлялся водный баланс региона.
Мы подъезжали к реке, разбивали створ. Надо было на обоих берегах перпендикулярно течению вбить два железных кола и натянуть между ними трос. Если глубина реки была в районе полутора метров, то мне приходилось в любую погоду лезть в воду с вертушкой. Вертушка – это прибор, с помощью которого определяется скорость течения реки. Он надевается на штангу. У прибора имелся шнек, примерно такой, какой видим у ручной мясорубки. Шнек вращается, по проводам сигнал поступает на берег, его фиксируют. Вот и вся премудрость.
Если глубина превышала полтора метра, то приходилось надувать резиновую лодку. Лодка с помощью карабина цеплялась за трос, наращивалась штанга, замеры происходили на разных глубинах.
Одну и ту же реку приходилось измерять в разных местах, и если ширина в верховьях достигала примерно пятнадцати метров, то в устье превышала все двести. В день мы делали от двух до шести створов.
Казалось, хорошо всё лето провести у реки, особенно, когда жарко. А когда дождь? А когда в сентябре появились белые мухи, и вода в ведре покрывалась плёночкой льда? А оводы и комары? Так что недаром мы ели свой хлеб с маслом.
Как я считал в то время – нет дорог хуже, чем в Костромской области. Однажды нам пришлось добираться от небольшого посёлка Грязовец до населённого пункта Судай. По карте 120 километров. Конечно, можно и в объезд, но, сколько это займёт времени? Решили рискнуть – проехать по лесной дороге. И штурмовали мы эту дорогу целую неделю. Мне пришлось семь раз бегать и искать трактор.
Приходилось бывать в местах, где не было автозаправок. Поэтому возили с собой две бочки с бензином. И ещё у нас в кузове громыхало пять ящиков пустых бутылок из-под водки. Они были нужны, чтобы на каждом створе отбирать пробы воды.
В первые дни сезона мне поручили купить пять тысяч сосок. В аптеке на меня посмотрели как на сбежавшего пациента психбольницы, и продали всего 1400 сосок – больше не было. Пришлось оббегать ещё несколько аптек. Соской мы закупоривали бутылку, а другую разрезали и крепили ею этикетку.
Однажды нам потребовалось выполнить работу в районе, где вообще не было ни дорог, ни деревень. Зато рядом проходила узкоколейка, ведущая в леспромхозы.
Римма решила отправить в маршрут меня с Николаем. Мы ранним утром договорились с машинистом электровоза, чтобы он притормозил на 26-м километре, и мы смогли спрыгнуть с товарного вагона.
Едем. Вот промелькнул километровый столбик «24», вот и «25», а состав не сбавляет скорости, наоборот, как нам показалось, помчался ещё быстрее. Связи с машинистом нет. Или он забыл про нас? Решили прыгать, как есть. Вот промелькнул столбик «26 километр», пошли пикеты. Прыгаем, по инерции бежим по ходу поезда. Остановились, отдышались, закурили. А ведь у нас были штанги, вертушка, рюкзаки.
Выполнили четыре створа, к вечеру вышли к железке, домой вернулись в два ночи. Шагать 26 километров по шпалам – та ещё прогулка.
И вновь дорога, дорога, дорога. В конце рабочего дня решили встать на ночлег. В деревне приглянулся неказистый, без всяких излишеств, дом. Постучались. Дверь открыл крепкий старик с большой седой бородой. Ему явно было за семьдесят.
Дед Матвей жил бобылём, и был несказанно рад непрошеным гостям. Видимо, в деревне его не очень жаловали. Накрыл стол. Из-под пола достал трёхлитровую бутылку с мутной жидкостью, которую я раньше видел только в кино.
Самогон обжёг горло, с непривычки навернулись слёзы.
– Ты огурцом, огурцом закусывай, – сказал мне дед Матвей. – Это с первого раза так.
Выпили ещё раз, потом ещё. Хозяин достал из кисета табачок, скрутил козью ножку. Николай выложил на стол пачку «Беломора».
– О, «Беломорканал»! – воскликнул дед. – А вы знаете, кто его строил? – и, не дождавшись ответа, продолжил: – На левой стороне те, кто рассказывал анекдоты, а на правой – кто слушал. И я строил! Только не за анекдоты – я был против коллективизации, за что и поплатился.
Выпили ещё по одной. Внутри захорошело. Римма уронила голову себе на грудь. Николай пока держался. Дед Матвей сидел за столом как ничуть не бывало.
Часы-ходики отбили одиннадцать. Керосиновая лампа освещала лишь стол, погружая комнату в полумрак. По стеклу стучали крупные капли дождя.
– Вот, что, парень, – обратился ко мне дед Матвей. – Бери свою девку и тащи её на сеновал. Я ваши спальники там бросил.
Вот и произошло слияние инь и янь, произошло то, что предназначено природой.
1 сентября мы с Риммой встретили в посёлке Шарья, что находится на востоке области. Нам предстояло определить дебет реки Унжа. Машину с Николаем отправили на базу партии – места там дикие: на машине не проедешь.
В посёлке находился местный аэродром, на котором стоял наш «персональный» вертолёт «Ми-1». Какое это чудо – впервые подняться в воздух на вертолёте, видеть сверху всё, что происходит на земле, особенно, когда это действо происходит на бреющем полёте, или, когда навстречу летит стая гусей, и мы поднимаемся над ними, чтобы не случилось лётного происшествия. Они летят на юг, а мы дальше – на Север.
Этим маленьким, юрким вертолётом, похожим на головастика, управлял один пилот. За его спиной находилось место для двух пассажиров и багажа. Всего он мог поднять триста килограммов груза, чего вполне хватало для нашей работы.
Мы с Риммой сидели на наших местах, и, укрывшись плащ-палаткой, целовались…
Но работа есть работа. Приходилось надувать лодку, лезть в ледяную воду, продолжать выполнять порученное дело.
Эти первые пятьдесят часов, проведённые на борту вертолёта остались со мной навсегда.
19 сентября я переступил школьный порог…
Десятый класс
Я энергично принялся за учёбу и легко преодолел отставание от школьной программы. У меня появилась цель – поступить в институт, и не абы куда, а на геологический факультет МГУ.
Одноклассники заметили, что появившийся в их коллективе новый ученик отличается от них своим мировоззрением, что он познал что-то такое, что им не дано понять. Нет, я не выпячивал своё «я», но во всех ситуациях оставался самим собой. И потом, мне было с ними не интересно. Просто я был другим, просто вспоминались костромские леса, болота, речки, комары – всё, что пришлось пережить тем летом.
На заработанные за сезон деньги купил малогабаритный кассетный магнитофон «Яуза-20». Он внешне напоминал профессиональный, репортёрский, благодаря чему я прикидывался журналистом, и, обманув контролёров, проходил на концерты бардовской песни. Они были созвучны моему восприятию мира. А какие прекрасные исполнители собирали полные аудитории любителей костров и дальних дорог! Визбор, Клячкин, Галич, Кукин, Окуджава и многие другие авторы оказались записаны на мой магнитофон.
Однако, заработанные деньги имеют гадкую особенность – они быстро кончаются. Материальной помощи от родителей по-прежнему не получал, приходилось выкручиваться разными способами. И тут друзья по туристическим походам предложили мне подработку: нужно было катать бочки на пивзаводе имени Бадаева. За ночную смену платили десять рублей. За месяц выходило три-четыре смены – так что чувствовал себя вполне состоятельным человеком.
И ещё у меня появилось хобби – театр. И не какой-то, а «На Таганке»! Мне посчастливилось посмотреть весь репертуар тех лет. Вот только попасть в него было не просто. Очередь за билетами растягивалась на два-три дня, шли постоянные переклички. Не отметился – без разговора вычёркивали из списка. Но что это была за очередь! Все перезнакомились, читали стихи, обменивались поэтическими сборниками, пели песни, травили анекдоты, грелись у костров из картонных коробок, иногда попивали портвешок. Сплочённый, дружный коллектив, мечтавший достать заветные два билета, которые продавали в одни руки. Они были своеобразной валютой. Так за два билета на спектакль «Гамлет», я выменял первый сборник стихов Александра Городницкого «Атланты», на котором спустя 53 года поэт поставил автограф.
Приближалось лето, и вновь меня потянуло уехать в экспедицию. Удалось устроится записатором в электроразведочный отряд НИЛзарубежгеологии. Эта организация – научно-исследовательская лаборатория геологии зарубежных стран готовила методики и специалистов для работы за границей, но и на территории страны выполняла обычные геологоразведочные работы.
Электроразведка проводилась следующим образом. В заданной точке устанавливали прибор – потенциометр, к которому последовательно подключали десять батарей постоянного тока «ГРМЦ-69», напряжением 69 вольт каждая. От прибора по визиркам, заранее прорубленным топографами, по обе стороны от него растягивали два кабеля длиной 500 и 1500 метров. Ориентируясь на метки, нанесённые на кабель, вбивали кувалдой в землю медный электрод. Давали напряжение, снимали показания тока. А когда известно напряжение и ток, что можно определить? Правильно – сопротивление. Каждый пласт земли имеет своё сопротивление. Этот метод геофизического исследования земли позволяет геологам предположить наличие рудного тела. В нашем случае до глубины шестисот метров. Это на порядок дешевле, чем бурить разведочную скважину.
И сегодня без кувалды не обойтись…
В задачу записатора входило с помощью логарифмической линейки вычислить сопротивление, и одновременно строить график заданной точки. Вот этим делом я и занимался.
Сезон пришлось провести в Удмуртии, которую мы почему-то называли «Мурмындией». Здесь, в западной части Предуралья, нас удивила яркая, разнообразная природа. Среди хвойных лесов встречались песчаные холмы, остроги скал, их грани учили геометрии, быстрые речки радовали хариусом, а грибов и ягод было немерено.
Наш отряд, кроме меня, состоял из десяти человек. Командовал отрядом оператор Алексей, умелый организатор производства. Не имея диплома, он самостоятельно изучил основы электроразведки и в случае необходимости мог починить прибор, а было ему всего двадцать лет. У нас трудилось восемь рабочих. Я пригласил на полевые работы двух одноклассников, которые осваивали азы таёжной жизни. Остальные шесть человек – местные жители. Всем им не было и двадцати.
Самым старшим оказался наш водитель Дмитрий Алексеевич Леваков, который работал главным механиком автобазы Академии наук СССР. Для него участие в экспедиции стало своеобразным отдыхом. Он вспоминал молодость, окунался в своё прошлое, богатое на разные события. Одни воспоминания о войне чего стоили!
Излишне говорить, что наш автомобиль «ГАЗ-63А» находился в идеальном состоянии. На его дверцах установили лейб: стилизованный земной шар с нарисованным сверху спутником, а по окружности надпись: «Академия наук СССР». Благодаря этой эмблеме Леваков без очереди заправлял бензобаки – другие водители на автозаправке считали, что это какая-то особенная спецмашина. Брезент на кузове был открыт с обеих сторон, а за кабиной установили две лавки, под которыми находились ячейки со стеклянными банками.
Мы свободно устраивались на лавках, смотрели на дорогу, в лицо дул встречный ветер. Однажды на трассе нам попался агитплакат: «Перегоним Америку по производству молока и мяса!», а буквально через сто метров гаишники повесили свой: «Не уверен – не обгоняй!»
Как-то случилось, что нас остановил гаишник за превышение скорости. Леваков вынул из ридикюля права, завёрнутые в целлофан, развернул, и у стража дорожного порядка, что называется, отвисла челюсть: права были датированы 1914 годом и скреплены царской печатью с двуглавыми орлами.
Ведь шёл Дмитрию Алексеевичу 75-й год.
Как-то раз заехали мы в этакую удмуртскую глухомань, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Дорогу в лесу размыло от дождей так, что впору мотокроссы устраивать. Только вот Леваков знай себе едет через непролазные лужи, проскакивает непонятно как, в ямы не проваливается, будто тысячу раз по этой дороге ездил. И тихонько так едет – пешком можно обогнать.
Проезжаем с правой стороны просеку, перпендикулярную дороге, и тут раздаётся выстрел, через мгновение ещё один. Стучу по кабине. Алексей открывает дверцу.
– В чём дело?
– Ты выстрел слышал?
– Нет! Какой к чёрту выстрел?! Мы из-за мотора друг друга не слышим.
– Кто-то на помощь зовёт, – говорю, и прыгаю в грязь.
– Ты куда?
– Я сейчас.
Выбрался на сухое место, а проехали всего ничего – вот и просека. Вижу метрах в пятидесяти от дороги силуэт человека. Иду навстречу, на просеке дорога не такая грязная. Минута, и я уже рядом с ним.
Мужику явно за сорок, одет по лесному, за спиной двустволка. Перед собой он толкает мотоцикл «Ява-350»! Вот это явление! Всё равно, что на улицах Москвы носорога встретить.
Здороваемся.
– Понимаешь, – говорит, – тросик лопнул, а до кордона десять километров. Поможете?
О чём разговор? Взяли мотоцикл за руль с двух сторон, и вскоре оказались на основной дороге. С трудом затолкали технику в кузов. Поехали.
Впереди показалась маленькая ладная избушка. Она стояла на косогоре, с которого хорошо просматривались лесные дали и подсохшая дорога, уходящая куда-то за горизонт.
Остановились. Человек с ружьём представился.
– Я – егерь. Зовут Александром. А тут мой кордон – граница моего участка. Приглашаю всех попить чайку. Только внутри тесновато, все не поместимся, придётся в два захода.
Да, тесноватой оказалась избушка, но построена добротно. На стене висело чучело глухаря, рядом оказалась прибитой голова кабана, и огромные, я бы сказал, коллекционные рога сохатого.
Парни вышли пить чай на улицу, а мы остались вчетвером в комнате.
– Ох, спасибо, мужики, выручили, – сказал Александр. – А не то бы пришлось до ночи тащить своего мерина. У меня запчастей – при желании ещё один могу собрать. Но разве всё предусмотришь? И на те, пожалуйста, – тросик…
– Бывает, – солидно произнёс Леваков. – Главное – не растеряться, не утонуть в грязи.
– Дальше дорога будет сухая, там сосны, песок. А далеко вам ещё ехать?
– У нас тут точка в двух километрах, – Алексей посмотрел на карту. – Думаю, задержимся на неделю.
– Вот здесь, на повороте, чистая пустошь, – Александр ткнул пальцем в карту. – Лучшего места для лагеря не найдёте.
– Тогда нам пора, – проговорил Алексей. – Все палатки за час не поставишь.
Сапоги были оставлены на пороге, пошли обуваться.
– Подожди, парень, посиди минутку, – сказал мне Александр.
Я в недоумении остался за столом, а егерь вскоре вернулся с линейкой и начал измерять ступни моих ног…
А через два дня к вечеру на «Яве» в лагерь приехал Александр, и подарил мне сплетённые по размеру лапти. Лучшей обуви я не встречал в жизни! Невесомые, легко чистятся, а если промокнут, то через час в них не отыщешь влаги. Вначале надо мной посмеивались, но затем начали завидовать. Ведь это не сувенирные, которые горожане вешают на стенку, а самые настоящие, рабочие.
Наш профиль проходил возле большого села Бураново. Кстати, вам ни о чём не говорит это название? Напрягите память: «Бураново», «Бураново»…
В те годы ДК в Бураново выглядело развалюхой. А это – новодел
В субботу после работы решили пойти в ДК на танцы. Всем нет и двадцати, кровь играет, почему бы и нет? Пришли намного раньше, никого нет, только в углу сбились в кучку человек пятнадцать девчонок и поют. Все красивые, ладные, голоса – заслушаешься. Увидели нас, прекратили пение, стесняются. Подошли к ним, те робко начали знакомиться: видят – парни незнакомые, не местные, но всё-таки возник контакт. Только на меня, точнее, на мои лапти косо посматривают.
Завели патефон, начались танцы. Зал наполнялся народом, и все на нас насторожено смотрят. Вот уже и танцевать тесно стало. В зале душно, хотя окна нараспашку. И тут кто-то из бурановских толкнул Алексея. Слово за слово, и местный парень предложил выяснить отношения на улице. А на дворе уже темно, лишь одинокий фонарь вход освещает. Высыпали мы все на улицу, а вокруг нас толпа, человек тридцать, многие уже поддали, окружает. «Ой! – думаю. – Что сейчас будет!»
Неожиданно свет фар прорезал темноту, и громко сигналя в толпу въехал Леваков. Он встал на подножку, достал ракетницу и выстрелил. Красная ракета озарила пространство. Все оцепенели, а Дмитрий Алексеевич крикнул в толпу: «Геофизики! Срочно в машину! Пришёл приказ: перебазируемся!».
Мы быстро запрыгнули в кузов и без приключений добрались до палаток.
Потом Леваков корил Алексея:
– Нечего в чужой курятник ходить! А изувечивали бы вас, что с планом стало бы? Головой надо думать, а не тем на чём сидишь.
Я так и не узнал, как и зачем у Алексеевича появилась ракетница.
Пока грело солнце, мы работали с утра до позднего вечера без выходных. Главное – план. Все устали. Как воздух нужна была передышка. И тогда Алексей объявил день профилактики. Возникла необходимость отъюстировать аппаратуру, заизолировать в обнажённых местах кабель, ибо при дожде начнётся утечка тока, отремонтировать разболтавшиеся катушки.
Мы колесили по всей Мурмындии и в тот раз обосновались в её центральной части. Кочуя с места на место, мы перестали получать письма. Почта приходила на первый адрес, указанный в конверте.
Сейчас нашей базой, где проводились профилактические работы, стало крупное село Якшур-Бадья, а предыдущее место стоянки находилось в 48 километрах от него в населённом пункте Старые Зятцы. На машине – час езды, однако Леваков решил поменять тормозные колодки на всех четырёх колесах, так что стоял наш газон разутым на четырёх поленьях.
Я отпросился у Алексея сходить на нашу предыдущую стоянку пешком. Наезженная дорога проходила через лесной массив, полный всякого зверья. Вышел в 11 вечера. Нашёл у одной избы крепкий посох, и в лаптях, в чёрной энцифалитке, накинув на голову её капюшон, налегке, отправился в путь. Внешне я напоминал древнего странника, идущего в святую обитель. Было ли мне страшно? А я не думал о страхе, а просто шёл своей дорогой. Через кроны деревьев просачивались миллиарды звёзд, полногрудая луна освещала мне путь, а Полярная звезда указывала направление на Север. Я шёл и тихонько пел бардовские песни, словно прокручивал бабины своего магнитофона, и не дай Бог кому-нибудь услышать, как я пою – это не для слабонервных.
Неожиданно на меня спикировал филин (уж не знаю за кого он меня принял), и я выставил навстречу ему свой посох. Обиженно ухнув, он улетел восвояси.
Приблизительно такая птица решила сесть мне на голову
Начало светать, и какое это чудо встретить рассвет в хвойном лесу Мурмындии!
В семь утра добрался до почтового отделения. Конечно, оно было закрыто. Я уселся на лавочку рядом с крыльцом и задремал.
На почте оказалось три письма, из них одно – мне! Значит, не напрасно сходил. А как возвращаться? Неужели пешком? И ведь ни одной попутки! И тут появился наш газон с нашей командой. Мы были готовы к работе.
В августе пошли затяжные дожди, и мы отстали от плана. Прекратились работы. Дождь способствует утечке тока, начинает барахлить прибор, нет никакой возможности построить правильный график.
Чтобы не сидеть сложа руки, решили поехать за грибами. Подножный корм помогает сэкономить деньги на еду. Как говориться, пустячок, но приятно.
Особенно рад был этому обстоятельству Леваков. Ведь не случайно он возил под нашими лавками стеклянные банки. Когда мы останавливались на точке, он собирал грибы и ягоды, а перед сном водитель умудрялся мариновать и солить грибы, варить из ягод варенье, и всё приготовленное расфасовывал по банкам. Дмитрий Алексеевич шутил: «Сезон кончится, когда у меня не останется ни одной свободной банки». В конечном итоге так и получилось.
Я сидел на своём законном месте, с правой стороны по борту в военном плаще с капюшоном на первой лавке. Это место давало возможность в случае необходимости первым покинуть кузов.
Нам подсказали грибные места, где белых грибов так много, что, не сходя с места, за полчаса набиралось полное ведро. Даже не верилось, что такое бывает.
Едем, машина лениво взбирается на пригорок, Леваков скорости переключает, мотора почти не слышно. Вдруг видим: с правой стороны, в нескольких шагах от дороги, сидит мишка и собирает бруснику. Сгребёт обеими лапами горсть, посмотрит по сторонам, чтобы вроде как не отняли, и в рот. Потом следует новая порция. На нас ноль внимания, что называется, и в ус не дует.
Леваков притормаживает, я тотчас прыгаю на землю, хватаю возле дороги трёхметровый дрын, и с ним – на мишку. Он посмотрел на меня как на городского сумасшедшего, медленно развернулся, и пошёл прочь в лес. Я за ним…
А у нас ружьё имелось двадцатого калибра, только выстрел с третьего раза происходил – болталось цевьё. Я пробежал метров десять, и, не заметив ямку, упал. Капюшон накрыл меня с головой. В этот момент раздался выстрел. Все выскочили из машины, побежали меня спасать. Одноклассник не заметил меня в ямке и пробежал по спине. А мишки и след простыл.
Разгорячённые, взволнованные вернулись к машине. Я в сердцах ударил дрыном о землю, и он в четырёх местах сломался, оказавшись гнилым. Вот смеху потом было.
Так я и не понял: зачем покинул машину? Молодость, азарт, глупость? Скорее всего, последнее – собственная дурь.
Как потом объяснил Леваков, мы встретили пестуна – молодого мишку, впервые без матери начавшего самостоятельную жизнь. Все мы, в какой-то мере, оказались пестунами…
В школе мы появились 21 сентября.
Одиннадцатый класс
Одиннадцатый класс запомнился напряжённой учёбой. Грыз гранит науки так, что за ушами трещало. Особенно налегал на предметы, которые придётся сдавать на вступительных экзаменах в институт. Сидел на первой парте, чтобы внимательно слушать педагога. На первых партах в параллельных рядах сидели два моих одноклассника, оба Юры. Кроме решения задач между нами не было других интересов.
Нас троих очень радовало, когда первым уроком была физика. Как только в класс входила наша учительница Инна Давыдовна, мы выходили из помещения и со всех ног, пересекая шоссе Энтузиастов, бежали в соседний гастроном. Там мы покупали по бутылке «Жигулёвского», и также бегом возвращались в класс. Мы усаживались на свои места, и начинали пить пиво!
Об этом знала вся школа: от учеников до директора. Наше подобное время препровождение на уроке физики продолжалось весь год. За что нам была уготовлена такая честь? Мы добились того, что лучше нас никто не знал физики. Когда Инна Давыдовна вызывала к доске одноклассника, а он поплыл, она могла спросить любого из нас найти решение задачи. И о, ужас! Если я или Юры не находили решения, то нам всем троим ставилась «двойка», и накладывался запрет на употребления пива. Однако такого не было!
И ещё запомнилось это время попыткой играть на ипподроме. В воскресенье с пятью рублями в кармане я приехал на бега. Как играть? Как делать ставки? Совсем без понятия. А вокруг разгорячённые лица, шум, гам, сквернословие. Пробрался к кассе, молча протянул рубль, молча получил билет. Конечно, проиграл. Переживаю – это же три бутылки пива! Повторил заход. Тот же результат. Начинаю приглядываться к обстановке. Узнаю, что я играл в ординар, а бывают ещё двойной и тройной ординары. Это значит, что необходимо угадать, какие лошади придут первыми в одном, двух или трёх забегах.
Купил программку, начал изучать, а в ней последние результаты лошадей, или, как говорят профессионалы, испытания. Уже осознано поставил на фаворитов в двойном ординаре, и вновь мимо. Остался последний рубль. Опять ставлю в двойном, и, наконец, мне улыбнулась удача. Выиграл пять рублей!
Остались последние два забега. Эх, была не была! Ставлю ва-банк – на все пять. И вот оно, чудо ипподрома! Мой выигрыш составил 30 рублей.
На эти деньги приобрёл себе палатку.
В тот год весна на Москву грохнулась как всегда неожиданно, и так сильно, что в апреле уже не было снега. Однако к вечеру подмораживало.
Природа разогнала мою кровь до предела: хотелось чего-то внезапного и романтичного.
Я не спеша шёл из Дома литераторов с очередного поэтического вечера, и вдруг на углу Садового встречаю её – девушку, которую в своё время напугал «чёрный» спелеолог. Её звали Инга. Она постоянно улыбалась, а её смешливые глаза с удивлением смотрели на окружающий мир. И это не было игрой на публику – просто Инга жила сама по себе.
– Привет!
– Привет!
– Как дела?
– Как обычно.
– Вот это встреча! Как ты здесь оказалась? Ты куда-нибудь спешишь?
– Нет. Я приехала к подруге из Королёва, но не застала дома. Так что я свободна, и вообще я свободная.
– Тогда… А что если нам где-нибудь посидеть? Ведь нам есть о чём поговорить?
– Конечно, я не против. Только…
– Понимаю. На кафешку и у меня не хватает… А давай возьмём бутылочку, а потом что-нибудь придумаем.
– Я только «за». Например, можно пойти в планетарий, там всю ночь на звёзды смотрят.
В высотке находился гастроном. Я взял «Портвейн 777» и карамель «Раковая шейка» на закуску. Всё. У меня остались копейки. Вновь вышли на Садовое кольцо. Зажглись первые фонари. Редкие прохожие не обращали на нас внимания.
Тонкая, изящная девушка продолжала загадочно улыбаться. Её голова едва доставала моих плеч, а потому мне Инга казалась хрупкой, фарфоровой статуэткой. Проходя мимо автомата с газированной водой, она прихватила гранёный стакан. Я по достоинству оценил этот поступок.
Мы подошли к закрытому выходу с Новой территории зоопарка. Его освещало несколько фонарей, а за их световым пятном сгущалась темнота. Не сговариваясь, мы сделали несколько десятков шагов вдоль забора, и упёрлись в мощный тополь. Его комель приподнял корнями чугунную решётку, образовав неприметный лаз. Это было то, что нам надо!
Молча переглянувшись, мы пролезли через эту дыру и оказались на территории зоопарка. Где-то мерцали одиночные фонари, изредка раздавался рёв каких-то зверей, а рядом с лазом оказалась обычная садовая скамейка, на которую мы уселись.
– Хорошо-то как! – прошептала Инга.
Я положил ей руку на плечо.
– Но, но! – одёрнула меня девушка.
Достал портвейн, закупоренный полиэтиленовой пробкой. Ножа не было. Пришлось спичкой подпалить пробку, налил четверть стакана вина, протянул Инге. Она с удовольствием выпила, закусила «Раковой шейкой».
Разве это не наслаждение жизнью? Вечер, вино, девушка, и больше никого и ничего, за исключением ворчания животных.
Мы, неспешно пили вино, а потом, как-то само собой, начали целоваться. Её губы, как и грудь, были твёрдыми и требовательными. Ингу хотелось целовать долго и очень долго.
Наконец решили отдохнуть от поцелуев и прогуляться по зоопарку. К сонному верблюду подходить не стали – ну, его: ещё начнёт плеваться. На фоне лани вновь поцеловались. Я увидел удивлённые глаза животного, почти, как у Инги. А потом занесла нас нелёгкая к обезьянам. Они спали, раскачиваясь на верёвках, но, увидев нас, подняли такой гвалт, что мы поскорее покинули обитель приматов.
И опять мы оказались на лавочке, допивали остатки портвейна. И тут, каким-то шестым чувством ощутил присутствие постороннего, мелькнула чья-то тень.
– Инга! Беги! – крикнул я.
Она спрыгнула с моих колен, и, словно мышка, юркнула в лаз. Мы даже не успели обменяться телефонами.
Яркий луч фонарика осветил моё лицо.
– Так, нарушаем! – рявкнул охранник.
– Вяжи его! – закричал второй.
Находясь на лавочке, трудно было отбиться от двух здоровых мужиков. Всё же одного сумел лягнуть ногой в живот. Меня начали бить, почувствовал, как из носа потекла кровь…
Отделение милиции находилось рядом с метро «Баррикадная». Меня поместили в «обезьянник», который здорово отличался от того, где содержатся настоящие обезьяны. Во-первых, тесно – пришлось сидеть на полу, во-вторых не дают поесть и сходить в туалет.
Началась сортировка. Одних направляли в вытрезвитель (только почему не сразу?), на других составляли протоколы. Я выглядел слегка поддавшим, но моя кондиция не соответствовала требованиям вытрезвителя.
Дошла очередь и до меня. Сонный опер, после заполнения анкетных данных спросил:
– Где работаешь?
(Он даже не вчитался в мою анкету).
– Не работаю. Учусь в школе.
– Такой верзила и в школе? – удивился сотрудник милиции. – Наверное, двоечник, второгодник. Но ничего, мы поможем тебе получить аттестат досрочно. Ты знаешь, что тебя ждёт? Проникновение в пьяном виде на охраняемый объект, сопротивление охране… – это минимум два года колонии. Ты готов к этому, «школьник»?
– Я готов ко всему, и даже к штрафу, – взвешивая каждое слово, ответил я.
– Это ты правильно решил. Выпишу тебе штраф в десять рублей. Сейчас оплатишь или как?
Я порылся в карманах, достал пять копеек, показал их оперу.
– Это на метро.
– Ладно. Посидишь до утра у нас. А там придёт начальство, разберётся, что с тобой делать.
Где мои семнадцать лет?..
Утром меня просто отпустили, дав хорошего пинка под зад…
Так за школьные годы у меня оказалось четыре привода в милицию.
Приёмные экзамены в МГУ начинаются в июле, на месяц раньше, чем в остальные институты. Поэтому конкурс на все факультеты университета зашкаливал. А тот год был особенным – отменили одиннадцатый класс. Высшее образование стремились получить сразу два потока бывших учеников школ: выпускники десятых и одиннадцатых классов.
Поступая в университет на специальность «геофизика», я недобрал балла. Потом такая же история произошла при попытке поступить на очное и вечернее отделения в МГРИ. И лишь на следующий год, пройдя по кругу те же учебные заведения, с шестого раза был принят на вечернее отделение Московского геологоразведочного института.
Но это уже совсем другая история, история длиною в жизнь.
P.S.
В «Воспоминаниях...» показана приблизительно десятая часть тех событий, которые произошли со мной в школьные годы. При желании любой абзац можно превратить в отдельный сюжет, развить его, детализировать, перекинуть мостик к новому приключению. Однако этого делать не буду, так как все эти изыски появятся в других работах.
В.Л.
© Вячеслав Лобачёв, 2026.
© 45-я параллель, 2026.