Пароль «Роза!»
Летом того года Москва была вся в дыму. Запах гари доходил до центра. Все, кто мог, бежали из столицы к водоёмам и на юга. Особенно доставалось астматикам и больным с сердечными заболеваниями – с каждым днём их становилось всё меньше и меньше. Гибли и домашние животные.
Беда пришла с востока – горели торфяники. Шатура, Егорьевск, Воскресенск – именно в тех местах разгулялась стихия. На её успокоение бросили войска. Провалился на дороге к торфяникам «ЗИЛ-130» вместе со взводом солдат. Площадь, охваченная огнём, была столь велика, что огненные змейки вспыхивали то здесь, то там. Все огнеборцы и местные жители мечтали о дожде. Ливень обрушился на восточную часть Подмосковья лишь в середине сентября, и во многом облегчил работу пожарных.
Только я не застал летний смог, не прикрывал рот смоченными водой салфетками, и всё, что здесь рассказано, мне поведали люди, пережившие это ненастье. Хотя, как сказать. Мне тем летом пришлось трудиться в центре Прикаспийской низменности. Там проходил полевой сезон нашей геофизической партии, а светило прогревало землю до пятидесяти градусов, и это в тени. А тени-то и нет! Ложишься спать в мокрых простынях, и уже через пару часов они становятся сухими.
Ещё в школьные годы я удивлялся тому, как люди могут жить на глубине 167 метров ниже уровня моря – такова глубина Прикаспийской низменности. На самом деле всё оказалось намного проще. Эта низменность занимает огромную площадь, и величина её погружения ниже уровня моря просто нивелируется рядом прилегающими территориями, и не испытываешь ощущения, что провалился в глубокую яму. Правда, иногда возникает ощущение, что провалился в глубокое другое место.
Вокруг лежат безграничные степи, солончаки, местами появляются фрагменты пустыни; можно наблюдать несметное количество сусликов, множество ползущих гадов; в небе парят орланы.
Наша партия разместилась в бывшем посёлке бурильщиков Арал-Сор. Здесь построили одну из первых сверхглубоких скважин в стране, бур, которой должен был добраться до мантии. Однако многочисленные аварии позволили достичь глубины всего лишь немногим более семи тысяч метров.
Мы застали момент, когда посёлок покидали последние жители. Прекратил подвоз продуктов магазин, закрылся фельдшерский пункт…
Но полевой сезон ещё не начался – шла отладка приборов и оборудования. Режим у нас был весьма своеобразным: рабочий день начинался в шесть утра, в десять мы прекращали работу – наступало время так называемой «сиесты», которая длилась до шестнадцати часов. В девять вечера мы были свободны. В таком режиме работали почти месяц без выходных.
У партии был свой скромный авиаотряд: два самолёта «Ан-2», один вертолёт «Ми-4», а также три вертолёта «Ми-8». Пока они простаивали без дела, а значит авиаторы не имели налёта часов и как следствие теряли в зарплате. И вот командиру авиаотряда приспичило появиться в Гурьеве – в пыльном и невзрачном городе с множеством мазанок и невысоких домиков, стоящим в устье реки Урал. (В начале ΧΧΙ века его переименовали в Атырау. Теперь это красивый, современный город, полностью изменивший своё лицо).
Трудно сказать, чем он знаменит, но известно одно: во время нереста, несметное количество осетров поднимается по Уралу. Также известно, что в этот период в городе появляется большое число штатных и внештатных сотрудников милиции. Здесь же проходят практику курсанты Астраханской школы милиции. Власть бросает все силы на борьбу с браконьерством.
Нерест начинается с середины апреля. Килограмм чёрной икры стоил четыре рубля, потом каждую неделю цена поднималась на один рубль, и где-то в начале июня за килограмм просили 10-12 рублей.
В Гурьев полетели трое: Гаврилов – главный геофизик, умный и в то же время хитроватый мужик лет под сорок; рабочий класс представлял Дима Хандамиров, про которого говорили: «Победитель всех эмиров – это Дима Хандамиров»; и я – старший техник. У каждого была одна задача: купить икры, в пределах той суммы, которую выделили коллеги.
В десять утра мы были в Гурьеве. Лётная полоса окатила нас жаром. Однако в аэропорту можно было дышать – сказывалось влияние Каспийского моря. И, о чудо! Возле здания росли деревья! Они создавали тень и уют, заставляли забыть о днях, проведённые на базе партии.
Навстречу нашей троице, выплыл казах в национальном головном уборе, и загадочно спросил:
– Икра нужна?
– Сколько? – поинтересовался Гаврилов.
– Пятнадцать.
– Беру!
Казах достал завёрнутый в целлофан какой-то чёрный комок. Главный геофизик залез в прозрачный мешочек, зацепил несколько икринок, попробовал, поднял большой палец правой руки вверх.
– Давай взвесим?
Казах достал безмен, прицепил мешочек.
– Ого! – воскликнул он, – кило сто! Ладно, отдаю за 15, как договорились.
– Слушай, а у тебя ещё есть? – спросил казаха Гаврилов.
– Надо в одно место съездить, – интригующе ответил продавец.
– У нас вылет в пять. Буду ждать!
Казах мгновенно исчез.
– Ну, братцы-кролики, что будем делать? – обратился к нам главный.
– Дали мне один заветный адресочек, вот по нему и съезжу, – ответил Дима.
– Не пропаду! – с грустью в голосе сказал я.
На самом деле положение было аховое: впервые в чужом городе, ни людей знакомых, ни улиц. Куда податься? У кого спросить?
Автобус за 15 минут довёз меня от аэропорта до рынка. И хотя рабочий день был в разгаре, на рынке было многолюдно. В основном торговали фруктами и зеленью, просматривались молочные и мясные ряды. Всего было в изобилии.
Спросил об икре у двух-трёх продавцов. Те недоумённо пожимали плечами, или делали вид, что не поняли. Тогда я направился к выходу, чтобы повторить своё путешествие по рынку. И тут, прямо на выходе, нос к носу столкнулся с молоденькой цыганкой. Тоненькая, в цветастой юбке, ниже среднего роста, на шее монисты. Она завораживающе улыбнулась.
– Послушай, молодой, давай погадаю? Всё что надо расскажу, предупрежу о напастях… Давай! А?
Я протянул правую руку.
– Да не ту даёшь – левую надо! Ведь всё от сердца идёт!
Пришлось поступить, как она просила. И только она приблизила к себе ладонь моей левой руки, как я в тот же миг перехватил её руку, и у меня перед глазами оказалась её ладонь. Цыганка хотела завизжать, но я её успокоил:
– Не кричи! Видишь, на нас курсант-практик смотрит. Не волнуйся! Давай я тебе сам погадаю.
И пока цыганка приходила в себя от такой наглости, я начал:
– О! У тебя прекрасная линия жизни! И не грозит тебе казённый дом. У тебя будет трое детей и все мальчики.
– У меня уже есть один! – воскликнула молодая мамаша.
– Значит, будет ещё три! Муж будет богатый и добрый, будет салон, в котором с помощью карт Таро ты сможешь вести безбедную жизнь. И у тебя не будет врагов, и к тебе будут приезжать из далека-далёка… И всё, что я сказал – сбудется!
Я не знал, что ещё следует говорить, что ещё добавить. А цыганка медленно приходила в себя – она впервые попала в такую ситуацию.
– Вот, что, дорогая! На тебе два рубля – остальные деньги не мои.
Её глаза хитро заблестели, когда она поняла, что я при деньгах. Я понял её взгляд и протянул ещё два рубля.
– Всё! Больше не дам! Лучше подскажи мне, где купить икры?
– Вот что, молодой. Удивил меня, так удивил! Здесь ты не достанешь икры или попадёшь в ловушку. Вон остановка. Садись в автобус, и он довезёт тебя до четвёртого микрорайона. Там найдёшь маленький рынок, а на нём цыганку Розу. Скажешь, что от меня.
– А как тебя зовут?
– Не важно. Роза сразу поймёт, от кого ты приехал.
Автобус долго пылил по кривым улочкам Гурьева, пока не выехал за его пределы. По обе стороны расстилалась степь, ощущалось дыхание Каспия.
Это был странный транспорт с откидывающимся задним люком. В таких обычно возят в гробах покойников. Вот он въехал в глинобитный посёлок, остановился возле рынка. Со мной вышли два пассажира.
Трудно было назвать местный рынок «рынком». Он представлял из себя единственный прилавок в телеграфный столб длиною, прикрытый от дождя и снега деревянным навесом. Да-да, зимой морозы в этих местах достигают пятнадцати градусов, и бывает, что метель так занесёт дорогу, что по ней не могут проехать даже «Уралы».
За прилавком стояло несколько женщин. Все они были примерно одного возраста и роста, одеты в цветастые платья, на голове разноцветные платки, спасавшие женщин от жары и пыли.
– Кто из вас будет Роза? – громко спросил я продавщиц.
В ответ молчание. Женщины с интересом рассматривали явно не местного парня. Да и одет он был как-то не так: в шортах, туристических ботинках, лёгкая ситцевая рубашка, за спиной приличных размеров ранец. На поясе кожаный солдатский ремень.
Оглянулся. Автобус уже ушел, мигнув на прощание красными огоньками.
– Так что? Нет здесь Розы? – ещё раз спросил я женщин и сделал вид, что собираюсь покинуть рынок.
– Пойди, сюда, золотой. Ну, я – Роза. Чего надо? – произнесла, чуть ли не шёпотом дородная женщина, стоящая с краю прилавка.
– Меня на Центральном рынке направили, сказали, что у тебя икра есть, – так же негромко ответил я.
Женщина быстро прибрала прилавок, набросила на товар кусок материи и бросила товаркам: – Я скоро!
А потом мне: – Пошли!
Это был типичный казахский посёлок: глинистые хижины, никакой планировки, кроме центральной улицы. К домам вели узкие проходы, заборов почти нигде не было, но каждый хозяин жилища чётко различал границы своего владения. Возле стен насыпаны горы кизяков – к зиме надо готовиться заранее. И ещё одна деталь казахского посёлка удивила меня: здесь почти возле каждого дома была вырыта персональная помойка; несметное количество мух вилось над ними.
Минут через пятнадцать, кружа в лабиринте тропинок и узких проходов, мы оказались возле дома Розы.
– Жди! – приказала женщина и юркнула в проём дома, занавешенный марлей.
Я огляделся. Место не самое романтичное, зато виден Каспий. Кромка берега не просматривалась, но где-то далеко-далеко можно было разглядеть барашки волн и силуэты больших кораблей.
Нещадно полило солнце. Бросив взгляд на крышу дома Розы, я увидел антенну от военной радиостанции. Нет-нет, не телевизионную, а именно от рации вояк.
Вдруг из-за угла дома показалась морда жующего верблюда, а потом показался и он сам. Это был двугорбый альбинос, так редко встречающийся в природе. Наши взгляды встретились. Животное поняло, что я перегородил ему дорогу, и двинулось прямо на меня. Пришлось встать с другой стороны дома. Но эта тварь, не переставая жевать, решила найти моё убежище. «Только бы не начал плеваться», – подумал я и протянул ему сигарету из пачки «Прима». Он её сжевал, что называется, не моргнув глазом, и приблизился ко мне на расстоянии вытянутой руки. После того, как я скормил ему ещё две сигареты, верблюд решил расплющить меня о стену дома. И тогда я сильно ударил его сбоку по носу. Животное растерялось, возможно, обиделось, и пошло по той тропе, которая привела меня к дому Розы.
Почти сразу же из хижины вышла хозяйка.
– Слушай, золотой, у меня сейчас икры нет. Мои мужики ушли за ней в шесть утра, к пяти вечера вернутся. Будешь ждать?
Я посмотрел на часы: было почти двенадцать.
– Роза, у меня в 16 вертолёт уходит. Мне никак нельзя отстать. Так что вот…
– Далеко летишь?
– В Арал-Сор.
– О, знакомые места. Десять лет тому назад в столовой поварила. Да ладно. Я вижу, хороший ты парень. Чтобы с пустыми руками не возвращаться, возьми осетровый балык – тебе дёшево уступлю.
Неожиданное предложение меня смутило: а что я ребятам скажу? А если им такой вариант придётся не по нраву?
Пока я размышлял, Роза юркнула в дом, и тотчас появилась с ножом и рыбиной.
– На-ка, попробуй!
Женщина ловко подрезала подбрюшье осетра, протянула кусочек рыбы. Я зажмурил глаза от восхищения.
– Ну как? – спросила она.
Вместо ответа поднял большой палец на правой руке.
Быстро договорились о цене. Денег как раз хватило, чтобы набить полный ранец балыком.
– Тебя проводить?
– Да я помню дорогу, не заблужусь.
– Автобус будет в два. И он к нам не пойдёт – остановится в городе. Это три километра по дороге, думаю, успеешь. И никого не бойся. В случае чего говори, что от Розы.
Тепло распрощавшись, я пошёл в сторону рынка, рассуждая, какой интересный поворот выкинула сегодня судьба. Но если бы это был конец…
Что значило для меня три километра? Это полчаса нормального хода. Правда пыли на дороге было по щиколотку, но она мне практически не мешала, только туристические ботинки из чёрных превратились в белые. Но это скорее вопрос эстетики.
Только начал я выходить из посёлка, как впереди, метрах в пятидесяти от меня дорогу перегородила шеренга молодых людей. Почувствовав недоброе, я положил руки на ремень, чтобы в случае необходимости в доли секунды, намотать его на руку. «Двух-трёх я уложу, а дальше как получиться, – думал я, – главное – нельзя бежать! Только вперёд! А там будь, что будет!»
Не сбавляя шага, я шёл точно в центр шеренги. Шеренга на глазах начала сужаться, охватывая меня в полукольцо. Уже можно было разглядеть их лица. Они смеялись, что-то громко говорили по-казахски. Похоже, были обкурены.
Я выбрал заводилу в центре шеренги и пошёл прямо на него. Он, видимо, был не робкого десятка, тем более, когда не один, но в его глазах читался страх. Он почувствовал, что первый удар пряжкой в лоб достанется ему.
И тут я громко произнёс пароль: «Я от Розы!»
Толпа перестала скоморошничать, как бы задумалась, а затем медленно разошлась в обе стороны, освобождая мне дорогу.
В порту я оказался в половине четвёртого. Коллеги начали беспокоиться: а вдруг я опоздаю, и не понятно, каким образом придётся меня вытаскивать из Гурьева.
Хандамирову не повезло: он нашёл дом, адрес которого сообщили под большим секретом, но ему никто не открыл дверь. Тогда Дима, прождав полчаса хозяев, решил найти продавца икры самостоятельно. Он добрался до Центрального рынка и стал ходить вдоль рядов, спрашивая икру. От него шарахались, как от чумного, пока продавец в мясном отделе не объяснил Диме, что на рынке полно курсантов Астраханской школы милиции, переодетых в гражданское, и что он у них давно на примете.
Кто-то посоветовал Хандамирову пойти на причал, откуда уходили маломерные суда по маршруту: Гурьев – Астрахань – Гурьев. Причалом оказался треснувший по швам дебаркадер. Из него по трапу выводили двух мужчин в наручниках. Дима повернул назад.
На неказистой набережной он увидел магазин «Рыболов-спортсмен». Внутри никого не было. Хандамиров направился прямо к продавцу, и только заикнулся о цели своего визита, как тот заорал:
– Ты зачем хвоста привёл!? Мне твои проблемы не нужны! Иди-ка, мил человек, своей дорогой!
Выйдя из глинобитного домика, называемого «магазином», Дима встретил сидящего на корточках казаха, и вспомнил, что уже видел его на Центральном рынке.
Геофизики, что давали деньги на икру, не очень огорчились альтернативному варианту – осетровый балык всегда считался деликатесом. Мы разорвали крафт-мешок, и каждый упаковал свою рыбину в листы холщёвой бумаги, написал адрес. Но отправлять посылки можно было только из России, допустим из Саратова, где не так строго проверяли почтовые отправления.
Готовил посылку и Гаврилов. Он вымыл две небольшие стеклянные баночки, обдал внутренности кипятком, смазал растительным маслом. Изготовил для них контейнер из фанеры. Потом приступил к самому торжественному моменту: начал распределять икру по банкам… И о, ужас! Икры набралось лишь закрыть донышко одной из банок, остальное место занимал кусок вара!
Такого разгневанного главного геофизика мы ещё не видели, а когда он немного успокоился, к нему подошёл один из наших техников с кирпичом в руках.
– Гаврилов, купи кирпичик! Дёшево продаю – всего за два рубля!
А в Москве по-прежнему стоял смог…
Грех
Каюсь – грешен, хотя по возможности стараюсь не грешить. Впрочем, трудно найти человека, который никогда не совершал грехов. Допустим, перешёл улицу на красный сигнал светофора – грех, бросил бумажку мимо урны – грех, закурил в неположенном месте – двойной грех: и закурил, и там, где нельзя курить. Но это грехи светские, и не самые серьёзные. Если осознал свой поступок, стараешься больше так не поступать.
Есть грехи церковные: не перекрестился на храм, не поставил свечку перед иконой, на которую молился, не подал милость нищему на паперти. Но бывают и более серьёзные упущения по причине незнания церковных канонов.
Мои друзья, живущие в провинциальном городке на Вологодчине, пригласили меня стать крёстным отцом их внучки. Приехал в среду. В тот же день пошли в красивейший древний храм святого Николая Чудотворца, чтобы узнать порядок и время крещения. Однако у дверей не было никаких объявлений, вообще никаких. Выяснили, что дом настоятеля храма находится через дорогу.
Настоятель храма – отец Александр, обаятельный мужчина лет сорока, принял нас доброжелательно. Он сообщил, что крещение происходит каждое воскресенье в полдень после утренней службы. Распрощались, как с новым другом.
В назначенное время мы оказались возле храма. Служба уже закончилась, но внутрь ещё не пускали. А собралась возле храма тьма народа. Как потом оказалось, в тот день было совершено сорок три православных таинства, появилось сорок три новых рабов божьих. Среди них были и груднички, доставленные к храму в колясках, и вполне взрослые люди старше тридцати лет. Каждого крестника сопровождали родные, знакомые, крёстные. Стоял невообразимый гул, плакали младенцы, палило июньское солнце.
Нас было четверо: дедушка Сергей, бабушка Марина, мама Наташа и я, не считая будущей рабы божьей, у которой ещё не было церковного имени.
Надо сказать, что мы не были воцерковлёнными людьми, не все знали как следует вести себя в храме, и поэтому нагрешили – будь здоров!
Всё началось с того, что не пришла крёстная – подруга Наташи: её не отпустили с работы. Тогда эту роль взяла на себя бабушка Марина, но у неё даже не было платка, чтобы покрыть голову.
Наконец открылись двери храма. Он оказался полностью заполнен прихожанами. Я у привратницы взял напрокат косынку для Марины, передал ей, и сразу же подошёл к столу, за которым по святкам определяли имена крестников.
Рядом со мной никого не было из нашей компании, и мне одному пришлось решать, какое имя дать девочке. Мне не впервой приходилось принимать ответственные решения. Я знал, что мама Наташа хотела назвать дочку Святославой, но оказалось, что такого имени нет в святках. Мы со служащей в храме долго перебирали имена, созвучные с желанием мамы, и остановились на Владиславе, которое вполне устроило остальных участников этого события.
Отец Александр начал проповедь с истории Православия, с рождения Христа. Его бархатный баритон перекрывал шум прихожан и плач малолетних детей.
В храме было не только жарко, но и душно. Мы с Сергеем давно не виделись, и несколько дней накануне под разговоры баловались красным вином. По этой причине дедушка Серёжа чувствовал себя не очень бодро и попросил у меня денег на пиво.
А отец Александр продолжал свой экскурс в историю Православия. Он рассказал об ангелах и серафимах, чертях и бесах, о том, как нужно вести себя в храме, в каких случаях необходимо осенять себя крестным знамением. Лишь в половине четвёртого он закончил свою проповедь и перешёл к обряду крещения. Грудничков окроплял святой водой, а головы старших, по возрасту детей и взрослых окунал в купель. В храме распространился незабываемый запах мирры.
Затем подошли к обряду причащения. После соответствующей молитвы взрослым давали кусочек просфоры и столовую ложку красного вина.
В этот момент появился дедушка Серёжа, и вкрадчиво спрашивает меня:
– А мне можно причаститься?
И тогда я голосом отца Александра громко произнёс:
– Отойди от меня, сын мой! Ты уже опохмелился!
Сергей отскочил от меня метра на три. Вокруг образовалось свободное пространство.
Наконец всё закончилось, и голодные прихожане начали быстро растекаться по домам – ведь всех их ждали накрытые столы.
Обычно, когда едешь в гости к знакомым или почти родным людям, то везёшь подарок, стараешься выбрать что-то удивительное и необычное. В этот раз я привёз литровую бутылку водки с говорящей пробкой. Что за бред? Просто в пробку был вмонтирован чип, который произносил тосты.
На крестины собралось человек двадцать. Мне пришлось открыть застолье. Отметил важность события в жизни маленькой Владиславы, напомнил гостям, что крещёный человек находится под защитой Бога, а потом добавил: «Всё! Молчу! Теперь за меня будет говорить она», – и указал рукой на большую бутылку. Однако не до всех дошли мои слова, а скорее их просто не поняли.
Тут я сворачиваю пробку, и она произносит: «За встречу!». Гости, будучи трезвыми, просто не поверили в происходящее, а пробка вскоре произносит новый тост: «Между первой и второй промежуток небольшой!», а потом пошло-поехало: «За милых дам!», «За тех, кто в сапогах!», «За родителей!»…
Пустая бутылка досталась Глебу – тому еще оболтусу! Он заполнил бутылку водой и начал ходить по одноклассникам, продавая за три рубля каждое отвинчивание пробки. Что он сделал с полученным капиталом мне не известно, но уверен, что благодаря говорящей бутылки Глеб поднял свой авторитет в школе. Бутылка работала пять дней, пока не сдох чип.
После возвращения домой у меня многое пошло наперекосяк: сломался телевизор, прищемил дверью ногу, треснула по швам новая рубашка. И тогда я понял, что нужно что-то кардинально менять в своей жизни – ведь столько на мне висело грехов!
И тогда в возрасте шестидесяти трёх лет я крестился.
Вызов
Жизнь была невыносимой – двухкомнатная квартира в хрущёвке с совмещёнными комнатами площадью тридцать два квадрата вмещала шесть человек: тёщу, тестя, его мать, и меня с женой и сыном. Нам приходилось спать на кухне. Все родственники жены были пенсионерами, нашей зарплаты катастрофически не хватало. Мне приходилось вкалывать на трёх работах.
И тогда мы с женой решили уехать на Север – не за туманом, а за деньгами. Разослал письма в разные города и посёлки, что находятся за Полярным кругом, и стал ждать вызова. Ведь вызов это что? Бронирование жилья на материке, бесплатный проезд, подъёмные…
Ждал месяц, другой – так никто и не откликнулся. А я уже уволился с основной работы, стал постепенно залезать в долги. Занимал под будущие северные зарплаты. Так долго продолжаться не могло, и пришлось устроиться грузчиком на мясокомбинат.
Меня записали в бригаду, которая попалась с коллективным выносом колбасы. Как это произошло? Её сняли с мяса и приказали помочь строителям, которые прокладывали трубопровод за территорией комбината. Места на стройплощадке не было, и трубы выгрузили недалеко от эстакады, с которой отправлялись машины с товаром комбината.
И вот бригада с общего согласия начала нашпиговывать тубы финским сервелатом. Длина спаренной трубы четыре метра, и её легко могли нести двое рабочих. Они проходили через ворота у проходной, и когда оказывались на месте, поднимали трубу, и сервелат сыпался на землю. Его быстро укладывали в багажник «жигулёнка», и машина уходила по известному только бригадиру адресу.
В бригаде трудилось семь человек. Таким образом было сделано четыре ходки. Конечно, долго продолжаться это дело не могло, нашлись завистники, которые сообщили о воровстве сервелата начальству. Когда понесли пятую трубу, охрана остановила несунов, заставила поднять трубу. Их взяли, что называется, с поличным. Был скандал, товарищеский суд. Тем не менее, учитывая заслуги бригадира и бригады в целом, все отделались солидными штрафами. Бригада попала в разряд штрафников, ей поручали самую тяжёлую и невыгодную работу. Вот в таком коллективе пришлось мне работать.
Комбинат представлял собой мрачное, без окон девятиэтажное здание. В нём на разных уровнях располагались морозильные камеры. В них складировались резервные государственные запасы. В каждой камере находился только один вид мясной продукции: говядина, баранина, свинина и даже кролики. Через три-четыре года складированное мясо поступало в продажу, а образовавшиеся пустоты забивали свежими поступлениями.
Основание камеры было квадратными, двадцать на двадцать метров, высота составляла шесть метров. Температура колебалась около тридцати градусов мороза. Но когда работаешь – не замечаешь холода, приходилось даже снимать телогрейку – от всех шёл рабочий пар.
В одной из камер собирались делать капитальный ремонт, и нашей бригаде поручили полностью освободить помещение от говяжьих туш. Мясо было уложено под самый потолок.
Средний вес туши составлял от семидесяти до ста килограммов, но когда мясо поступало из Прибалтики, то кричи: «Караул!». Вес этих «крокодилов» достигал ста тридцати – ста пятидесяти кило. Их не только поднять, на них смотреть было страшно. Однако бывалые грузчики быстро научили меня, как следует обращаться с этими гигантами. Вскоре я вдвоём с напарником мог спокойно уложить тушу на тележку.
В конце первого рабочего дня бригадир спросил:
– Прописываться будешь?
– А как же!
Мы на лифте спустились к железнодорожным путям на перрон, устроились на лавочке. Кто-то из потайной ниши достал три стакана, гонец принёс из столовой хлеба, бригадир ножом вырезал хороший шмон сала – тележка со свининой стояла недалеко от нас. Принесли круг краковской колбасы. Кстати ножи были у всех грузчиков. Я сбегал в раздевалку за маленьким рюкзачком, достал из него три бутылки водки. На меня начали косо смотреть, но ничего, чокнулись, выпили. Потом выяснилось, что, они засомневались: не оказался ли я засланным казачком? Оказывается, чтобы прописаться, достаточно двух бутылок, а тут – три! Все думали, как удалось их пронести? Ведь охрана проверяла нашу бригаду на входе и выходе.
Потом появились ещё две бутылки. Мы просидели часа три, никого не шатало. Перед уходом бригадир протянул мне десять рублей. За что? Ведь я просто выполнял свою работу. Свою десятку я получал после каждой смены. Сколько он давал остальным, я не интересовался.
Бригадира звали Николаем. Ему было за сорок, и двенадцать лет он трудился на комбинате. Он знал всех и вся, мог из ничего получить приработок, и это при том, что окончил всего шесть классов.
Был в команде спившийся адвокат. Будучи трезвым, он был готов помочь каждому в решении житейских вопросов. А когда начинал спьяну пороть чушь, его укладывали в тележку и увозили с глаз долой от высокого начальства.
Работал с нами и бывший зэк, отсидевший пять лет. Когда народ усаживался на скамейку, гремя стаканами, между адвокатом и бывшим заключённым завязывался спор: кто из них лучше знает статьи уголовного кодекса – начинался цирк.
Когда-то Володя был командиром вертолёта «Ми-8». Его списали из авиации за это самое дело – за пьянство. Его рост превышал два метра, а вес был как у прибалтийского крокодила.
Как-то мне захотелось попить газировки. Автомат стоял в конце курительной комнаты. Рядом с ним находился Володя. Одна двухстворчатая дверь выходила на эстакаду, другая, обычная – на перрон. В курилке собралось человек сорок. И что-то Володя бросил в народ непотребное. Грузчики решили его проучить, несколько человек двинулись в его сторону. Тогда Володя хватает газовый баллон, поднимает над головой и, несмотря на соединительный шланг, собирается бросить его в сторону нападавших. Я застал тот момент, когда грузчики, выбегая из курилки, снесли двухстворчатую дверь. Володя стоял возле автомата, слегка покачиваясь. Пришлось подойти к нему сбоку, тронуть за локоть. Володя резко развернулся, не понимая, кто ему осмелился помешать.
– Ты?!
– Володя, поставь баллон на место – я газировки хочу попить.
Ещё среди нас находился парень лет двадцати пяти, мой ровесник. Он и был моим напарником, проходил под кличкой «Студент».
Два других мужика ничем не выделялись из общей массы – просто грузчики и всё.
Почти каждый, кто попадает на комбинат, пытается хоть что-то урвать для себя. Особенно в этом деле преуспевали водители. Заезжает машина на весы, а у него под сиденьем два, а то и поболее, кирпича. Разворачивается машина у эстакады так, чтобы незаметно избавиться от левого груза. Затоварился, заезжает вновь на весы, и получается разница в весе, которая вся идёт в его карман.
Если же заезжает рефрижератор за мороженым мясом, то в этом случае поступают так: после весовой, как только машина отъехала от комбината, водитель останавливается, открывает задвижку. В кузов начинает поступать тёплый воздух. Пока доедет до места получается заметная разница в весе: принял один вес, сдал другой…
И грузчики, и водители любили обслуживать машины, приехавшие за колбасой.
Грузчик спрашивает водилу:
– Ну, что? Сыграем на таре?
Тот молча протягивает двадцать рублей на двоих.
Во время погрузки почти от каждого ящика отбивается одна дощечка. А в кузов, сколько их влезает? Не меньше сорока ящиков. Полтора часа на машину – вот и считайте: четыре-пять машин за смену. Только после неё ты никакой: ни рук, ни ног не чувствуешь.
Работая на комбинате, я знавал около пятидесяти сортов колбасы. Но не сразу мне стали известны все эти тонкости игры с тарой.
Мы неделю выгружали из камеры мясо. А когда остались последние несколько туш, все мы обалдели: на них стояло клеймо с датой «1952 год». Мы же выполняли эту работу в январе 1974 года.
Меня всё время не покидала мысль: откуда Николай берёт деньги для бригады? Не из своего же кармана? Ответ я получил, когда попал на разгрузку вагонов. За смену бригаде надо разгрузить два вагона, но когда работаешь с азартом, то и все четыре. Состав из двенадцати вагонов ещё не успел остановиться, а мы на ходу уже срывали пломбы, поднимали засовы. Железная дорога за задержку вагонов штрафует комбинат, а за досрочное отбытие состава премирует. Вот крохи этой премии и доставались нашей бригаде. Можно только догадываться, какой куш доставался высокому начальству.
За два месяца работы на комбинате я окреп физически, мог двадцать раз подтянуться на перекладине. Я стал поджарым как мустанг, никакого лишнего веса, полностью втянулся в работу и мог бы дальше с охотой трудиться на благо нашего Отечества, как вдруг неожиданно пришёл вызов в Мирный.
© Вячеслав Лобачёв, 2025.
© Татьяна Литвинова (иллюстрации), 2025.
© 45-я параллель, 2025.