Владислав
Южаков

Отправление поезда

Твой безотчётный путь почти что начат: в купе две дамы, с ними милый мальчик (он тем уже прекрасен, что молчит. Но женщины болтают без умолку...). Оставив чемодан на верхней полке, выходишь на перрон, вертя ключи на пальце. Покурить перед дорогой (вообрази свой шаг навстречу строгой, но временами чокнутой судьбе, которая, разжавшись, как пружина, в прекрасный мир уносит пассажиров... Но нет – из пункта «А» до пункта «Б» на поездах привычно едут люди). Нетрудно предсказать, что дальше будет: расправив одеяла не спеша, две дамы, обсуждая то и это, достанут разносолы из пакетов и будут снедью пичкать малыша. И значит, надо жизнь принять смиренно. Исправить ход движения вселенной не в силах заурядный идиот – У взбалмошной судьбы свои законы. Почти неслышно вздрогнули вагоны. Уже никто прощаться не придёт – ни целовать, ни вслед махать руками. Теперь ты как летящий в воду камень – свободный, независимый, ничей. Взволнован проводник: «Садись, придурок!» Летит на шпалы тлеющий окурок, а с ним и связка звякнувших ключей. ...а скорый поезд – редкостное чудо. В нём каждый знает, кто он и откуда, и даже (представляете?) куда. Фольга хранит куриные останки, и за окном мелькают полустанки. И в небе – одинокая звезда.

Вдвоем

Они сидят на лавочке вдвоём под полустёртым словом «Водоём» на выцветшей табличке. Между сосен – рыжеющие клёны у пруда. Их отражает стылая вода – мол, посмотрите, так приходит осень. Распахнут плащ, расстёгнуто пальто. Они друг другу вроде бы никто, но никого другого им не надо. Плевать на деньги, имя, долг и честь, но, Боже, если ты на свете есть, то просто дай побыть подольше рядом. Дрожат на ветках яркие листы. Сердца нежны, желания просты, застёжки на одежде в беспорядке. «На жёстком ложе уличной скамьи расшатаны две крепкие семьи – на Малой Охте и на Петроградке! Когда накажешь грешников, Творец?» Так мог сказать какой-нибудь борец за торжество общественной морали. Его бы воля – он бы всех под плеть (таких, наверно, надо пожалеть – их никогда в любовники не брали). Но пусто в старом парке в этот день – лишь рыба где-то плещется в воде. И если хочет, пусть глядит украдкой, Как две души сливаются в одну. Творец на них задумчиво взглянул и что-то записал в свою тетрадку.

Ступеньки

Ох, доска кончается,

Сейчас я упаду.

«Бычок», А. Барто

След

В пейзаже января сквозит усталость от прожитого года. Тишина такая, будто больше не осталось живых по обе стороны окна. Беззвучен город в серо-белой гамме. Лишь заскрипит порой промёрзший снег под чьими-то тяжёлыми ногами. Как будто это снежный человек в домашних тапках сквозь сугроб за пивом протопал до ближайшего ларька и в подворотне скрылся торопливо. Да был ли он? Ответа нет пока. Что говорить, ты сам похож на йети – не всякий видел твой невнятный след. И на вопрос, а есть ли ты на свете, никто не даст уверенный ответ. Зачем ты здесь, науке неизвестно. В пустынные январские дворы приносит ветер комья бесполезной, но яркой новогодней мишуры. И трудно верить в то, что всё растает, и заструится вешняя вода. Настанет день — судьба твоя простая и вовсе растворится без следа. Бесцветный зимний день недолго длится. Сквозь тихий сквер наметив путь кривой, старик выходит накормить синицу, чтоб доказать себе, что он живой.

Черепаха

«Черепаха твоя бестолковая, как и ты. Ей чего-то искать и куда-то бежать не надо – только гадит и спит. И лелеет во сне мечты про улитку, ползущую в рот по листу салата. Можешь вспомнить, когда ты меня в ресторан водил? Чтобы пусть не улиток – хотя бы обычных мидий и сухого вина… Ты не слышишь меня, Вадим?» Он не слышал. Он в море блуждающий луч увидел. Собирался же раньше в смотрители маяка – каждый вечер огонь зажигать, суете треклятой вопреки. Только нынешний мир упрощён слегка: раз в полгода электрик меняет аккумулятор – вот и весь ритуал. Жизнь неспешно идёт к концу, как заряд в батарейке, как трепетность в брачных узах. Нам давно предвкушение радости не к лицу. Нам отныне к лицу избавление от иллюзий. Звук внезапно вернулся: «Что толку от этих уз, если, как ни спроси, у супруга пусты карманы? Ты и сам ни о чём, и писательский твой союз – истеричная стайка напыщенных графоманов». Он поднял черепаху и сунул в карман: «Пора». И по лестнице эхом неслось из открытой двери, что какая мне, собственно, ра..., что тебе не нра..., что найдётся упра… На прогулке с карманным зверем он на хмурых прохожих впервые взглянул любя и направился к морю, беспутной судьбой ведомый. Черепаха втянула конечности внутрь себя и прижмурила веки: «Ну вот я и снова дома».

Старый дом

«Полюбуйся – вокруг алюминий, бетон, стекло! Магазины, кафе, рестораны, ночные клубы! Не проспект, а мечта! Так зачем, красоте назло, ты похабишь картинку подобно гнилому зубу? Штукатурка осыпалась, крышу изъела ржа, с обветшалых карнизов грозится упасть лепнина, во дворе догнивает «копейка» у гаража, а в песочнице лишь голубиный помёт да глина. И жильцы у тебя незатейливы и просты – вдоль балконов трусы на верёвках качает ветер. Их заботы – лекарства, борщи, алкаши, коты и старушки в беретках, уставшие жить на свете. Время было твоим, но оно истекло, прости. Неказистый столетний фасад никому не жалко. Ни подземной парковки, ни лифта, ни перспектив. Извини, но тебе несомненно пора на свалку». Старый дом в кочегарке котёл разогрел с утра: «Что ж, пожалуй, уйду, если прожитый век не дорог. Ох, давно я не двигал поршнями… Видать, пора». И поднялся с земли. И от скрежета вздрогнул город. Дом под ноги взглянул (не подмять бы кого собой), оборвал провода, светофор зацепил неловко и пошёл по проспекту, надсадно пыхтя трубой. И за ним тарахтела песочница на веревке.

Искусство красиво тонуть

«Если однажды поймёшь, что попал в трясину, не паникуй и не бейся, как хищник в клетке. Впрочем, как знаешь. Искусством тонуть красиво неврастеничные типы владеют редко. В зыбком, изменчивом мире, где нет опоры, тот, кто усердно старается лезть из кожи, гибнет, как правило, первым. А тот, который не привлекает внимания, гибнет тоже, только не сразу. Сумеешь принять болото, став, как другие, покорным, немым и слабым? Значит, успеешь увидеть, как тонет кто-то раньше тебя». И ещё рассказала жаба, что ничего интересного нет на суше, и оказаться в трясине не так противно, как говорили. Он мог бы и дальше слушать, но не ко времени в уши набилась тина. В жиже по горло, без веры в подмогу свыше, он погружался, нелепо вертя глазами. И перед тем, как пустить пузыри, услышал жабий сочувственный выдох: «Моя ты зая».

Wonderful world

I see trees of green, red roses too.

I see them bloom for me and you.

And I think to myself:

"What a wonderful world!"

Прорастает трава. Сквозь проваленное крыльцо, сквозь кирпичную пыль, сквозь растрескавшийся бетон. Раскрывает тугие бутоны, сорит пыльцой под истлевшей коробкой заржавленного авто, на разрушенных лестницах стелет половики, по пустым коридорам развешивает ковры, обвивает корнями подвалы и чердаки, над каркасами крыш разворачивает шатры, прорывается к солнцу из трещин, щелей и дыр меж белеющих рёбер, сквозь ямы пустых глазниц. War is over, но мы не увидим прекрасный мир – безупречно безлюдное царство зверей и птиц. Ближе к ночи в заброшенном городе ни огня – лишь глазами сверкнёт из травы одичавший кот. Но замшелые стены зачем-то ещё хранят ароматы несказанных слов и неспетых нот.

Belle Еpoque

В первый день января так несложно терять края. «Амаретто» для дам, для брутальных мужчин «Рояль». В Новый год закадычным друзьям ничего не жалко. А пока развесёлая шайка вповалку спит, Рома в утренних сумерках палец макает в спирт и с лицом заговорщика чиркает зажигалкой. Люда смотрит, как спирт оживает от искры. В нём сумасшедшее время горит голубым огнём. У Романа достаточно трюков для нежных сверстниц – хоть на миг, но кудесник, и даже отчасти бог. И плевать, что вокруг ничего осветить не смог пламенеющий перст, указующий в неизвестность. А снаружи империя с треском ползёт по швам: на дорогах по нашим и вашим палит братва, кандидаты наук продают ширпотреб на рынках, беспризорные мальчики нюхают клей «Момент», и уже невозможно понять, где бандит, где мент ни столичной звезде, ни приезжему из глубинки. И казалось бы, надо не ждать, а бежать сейчас (так, пытаясь спастись от расправы народных масс, суетится монарх, позабыв про казну и свиту). В никуда. Навсегда. Не героем с огнём в руке, но невзрачным прохожим в китайском пуховике, торопливо надетом на пёстрый турецкий свитер. Только жизнь не тетрадка со списком дурных вестей. Осторожно косясь на сопящих во сне гостей, Рома тушит огонь и садится поближе к Люде. Между страхом и счастьем граница весьма тонка. Он целует её. И не знает ещё пока, что эпохи, прекрасней, чем эта, уже не будет.

Несыгранная пьеса

Она зашла в троллейбус и встала у окошка – строга и безупречна, как Нарвские ворота. И он почти решился красавице с обложки сказать о чём-то важном. Сначала про погоду, а дальше будет проще: про обстановку в мире, про то, что, если честно, не очень образован и путает барокко со сталинским ампиром, однако отличает Кобейна от Кобзона. Что золотые руки растут откуда надо и делают любую мудрёную работу. Что не созрел морально для тыквенного латте, и предпочёл бы портер, тем более в субботу. И если ей удобно, и позволяет время, сходили бы на триллер и съели по шаверме. И, прикрывая кепкой лысеющее темя, признался бы в итоге: «Красавица, поверь мне, пусть я не идеальный, зато почти не старый. А если будет надо, то постригусь по моде. Рискнём из одиночек объединиться в пару?» Но незнакомка вышла на «Кировском заводе». И думала, что снова подорожали яйца, что завтра будет сорок, а жизнь проходит криво, что вроде не дурнушка, а мужики боятся, и что опять забыла купить орешки к пиву. А он стоял в салоне, не смея разобраться, за что его не любит капризная удача. И увозил всё дальше троллейбус №20 несыгранную пьесу вдоль по проспекту Стачек.

Разведя руками

Когда у общества нет
цветовой дифференциации
штанов, то нет цели!

Спросонья или, может, с пьяных глаз, однажды ты увидишь, как красиво над крышей пролетает пепелац, рисуя белый след на небе синем. И гул расслышишь, будто вдалеке запели на чатланском языке. Бывает, так: до нас доходит суть иных событий исподволь, не сразу. И если жизнь проспишь, не обессудь (зато припомнит Люсенька-зараза). Но если недопонял чью-то фразу, то не беда – поймёшь когда-нибудь. А может, это всё-таки беда, и надо смысл улавливать тогда, когда ещё способен взглядом свежим заметить, что заехал не туда? Который год мелькают города, а граждане за окнами всё те же. Не греют ни зарплата, ни супруга, но люди притираются, друг друга расстраивая или веселя. А значит, в добрый путь и вымпел в руку. Но если пепелац летит по кругу, то в небе образуется петля. И ты захочешь крикнуть из-под крыши: «Не по-пацакски жизнь идёт вокруг!» И сокрушаться, что тебя не слышат (как долго сверху долетает звук туда, где в суете, среди машин, идёт за хлебом Станислав Любшин). Кричать! Что мир двуличен и продажен, что цвет штанов, увы, как прежде, важен, размазывая слёзы на лице... Но ты смолчишь. Открыв на кухне створку, закуришь натощак. И на конфорку поставишь чайник, чиркая КЦ. К чему шуметь? Лелей свою тоску, питайся макаронами на ужин и не брыкайся. На твоем веку не будет перемен. Скрипач не нужен. И ты согнёшь колени неуклюже и, разведя руками, скажешь: «Ку!».

Предзимнее

Пейзаж убог, как ни смотри в окно. Единственное яркое пятно – земля под клёном как в лимонной цедре. Считая дни в промозглой полутьме, мир в ноябре готовится к зиме. И если нам не врут в гидрометцентре, ещё три дня – и ляжет снег в саду. А он в тепле читает ерунду, пустому любопытству потакая: «Актриса А. свежа как майский цвет, но в фильмах не снимают двадцать лет!». Ого… Он и забыл, что есть такая. Но старые поклонники верны кумирам всуе сгинувшей весны: «Как будто не жила, скажи на милость...». Их восхищает бывшая звезда. Они в восторге шлют сердечки: «Да! Смотри, она почти не изменилась!» Вот подвиг ради зрительской любви – вступить в войну за прежний внешний вид (цветите, груди-щёки-руки-ноги). Хотя поймёт и круглый идиот – любой, кто бой со временем ведёт, потерпит поражение в итоге. И что стесняться, если все свои – он сам, как та актриса из статьи, ещё пригоден, но уже не нужен. Пройдут три дня, и землю скроет снег. И он увидит в первом зимнем сне кленовый лист в остекленевшей луже.

Кронштадт

Сергеев стоит у окна и смотрит на Финский залив. За стёклами алый закат ласкает свинцовую гладь. Вот так завершается день. И жизнь догорает вдали. И скоро на суетный мир опустится сизая мгла. Сергеев безмерно устал искать химерический свет в тоннелях нелёгкой судьбы. Он зол, как обиженный бес. А на горизонте Кронштадт, которого будто бы нет – лишь купол собора блестит на грани воды и небес. Сергеев сражался как зверь, Сергеев трудился как раб, но сколько ни жил, не сумел достичь ничего своего. И надо-то было чуть-чуть, но то ли ленив, то ли слаб. Сгонять бы, к примеру, в Кронштадт… Но как-то всё не до него. Он смотрит в окно на залив со смертной тоской на лице. Он мог бы любить этот мир, но надо на службу с утра. Сергеев по горло в огне. Сергеев по пояс в свинце. И где-то совсем вдалеке мерцает невидимый храм. «А то, что мечты не сбылись – беда это или вина? Таких незаметных, как я, похоже, не слышит Творец». И хочется выпить стакан и выйти в закат из окна. И даже оформить отгул и съездить в Кронштадт, наконец.

Бесполезное

Quand il me prend dans ses bras,

il me parle tout bas,

je vois la vie en rose.

Edith Piaf, «La vie en rose»

А кто ты? Естественно, дура, пустой вопрос. Он нежные чувства в младенчестве перерос и вместо мохито покрепче берёт напитки. Прожжённый до самого дна меркантильный бес. Но взглянет – и будто бы бог подмигнул с небес. Таких легковерных, как ты, у него в избытке. Есть пара дежурных грехов за твоей спиной, но он не такой, как обычные. Он иной. Талантлив, успешен и просто красив, собака. Ну как тут не сдаться? На ухо вздохнёт: «Малыш...» – и вот ты, утратив опору, во тьму летишь, боясь и желая не выйти на свет из мрака. И кажется, всё мироздание скрыто в нём. Без разницы, что запылает в окне огнём – вечерний янтарь или утренний перламутр. Но жаль, не способны во мгле уловить зрачки, что вечность конечна, а розовые очки всегда разбиваются стёклами только внутрь. А он совершенно спокоен. А что ему? Тебя надкусив, как невызревшую хурму, умчит спозаранку на звонкий каблучный топот. И можно найти доказательств хоть миллион – тебе, разумеется, надобен только он, а вовсе не наш безупречный и скучный опыт.