Владимир Таблер

Владимир Таблер

Четвёртое измерение № 13 (289) от 1 мая 2014 г.

Подборка: Март, как истина, промолвлен…

* * *

 

Благодарю твой промысел, Создатель!

По жизни, им устроенной, теку,

как капля в токе миллионов капель

стекает в дождь по мокрому стеклу,

 

не то ль витаю точкой пылевою

по темноту рассекшему лучу.

Благодарю твою господню волю,

что жив пока, теку ещё, лечу,

 

за каверзы судьбы и за кривизны,

за смех и грех, и лыко не в строку,

за все, что есть и будет в этой жизни,

за все, что смог и все, что не смогу.

 

И за восторг спасибо, и за дёготь

слепой непроницаемой тоски,

когда готов себя за сердце дёргать

и рвать его на чёрные куски,

 

За женщину, проснувшуюся рядом,

за побежалость сонных её глаз,

за то, Господь, что, в ласке нашей спрятан,

ты возносил над грешным миром нас...

 

Что дальше? Там, за разрушеньем плоти?

И как насчёт бессмертия души?..

Пройду свой путь и растворюсь в природе.

А что с душой моей – ты сам реши...

 

Песня пешки

 

Начавший резво некогда с е2,

легко перелетавший через клетку,

теперь я тело двигаю едва

на заданную новую отметку.

 

Игрок меня, ничуть не тяготясь,

кидал под бой, зевая ненароком.

Я не роптал, поскольку наша связь

являлась связью меж рабом и Богом.

 

Собратьев рвали чёрные слоны,

утюжил ферзь подошвою давящей.

Для нас, солдат игрушечной войны,

она была большой и настоящей.

 

Мы шли вперёд, врастали в этот ад.

А правила игры нам обещали

покой ничьей, победы благодать,

и чудеса восьмой горизонтали.

 

Не знаю, сколько душ я истребил...

как пёс, устал на скорбной этой тверди.

И в эндшпиль переходит миттельшпиль.

И жизнь моя наполовину в смерти.

 

Игра – модель. Но ведь и жизнь сама –

модель, игра, только ступенью выше.

И мой владелец главного ума

есть пешка в соответствующей нише.

 

Знать, правила придумали врали.

Напрасно мы мечтали об итоге.

Нет королев. И голы короли.

И пешки бесконечно одиноки...

 

После шторма

 

Всё, отштормило море.

Ветер дрожит слегка,

как трепыханье моли

в воздухе у виска.

 

Шторма восторг и ужас

море не помнит уж.

Спит, пристегнувшись к суше

пуговицами медуз.

 

* * *

 

Зое

 

Ты не корми меня этой лапшой –

«ещё повезет» и про «небо в алмазах».

Я всё понимаю. Я мальчик большой.

Я самая грустная лошадь в пампасах.

Где-то какие-то звёздочки есть,

но, в основном, всё бетонно и серо –

гири, безмены, стандарты и меры.

И не прорваться. И не перелезть.

Воли чужие, чужая корысть

Крутят меня в этом маетном круге.

Дергают нитки умелые руки.

Не оторваться...

Не перегрызть...

Или не лошадь? –

Плешивый кoйот...

Птица линялая с гузкой обвислой...

Знаешь сама ведь, что не повезёт.

Бобик издох – и вся аста ла виста...

Надо с добычей тащиться в нору.

Надо кидать в эти клювы личинки.

Кран починить...

Сапоги из починки...

Я починю...

забегу...

заберу...

 

Но про лапшу –

так не будет лапши...

Ты от всего упасёшь и избавишь

Чаем, молчаньем, струеньем души.

И не предашь меня,

и не оставишь.

Спят спиногрызики.

Долог наш чай.

Ты мои волосы гладишь ладонью.

Возле Тебя я как возле ручья

с самой живою и доброй водою.

 

Как меня любят и как я люблю...

Спрятались раки тоски под коряги.

Завтра посмотрим.

Сегодня я сплю –

самый счастливый карась в Титикаке.

 

* * *

 

Весна наступила!

Растаяло зло.

Мы вырвались, выжили, нам повезло!

Забилось, запело, завыло вокруг,

заворкoвало. Мы поняли звук.

И твари земные, и божьи рабы,

услышали зовы весенней трубы!

И вняли, узнали и приняли знак

для вешних, для вечных, для брачных атак.

Рванулись друг к другу сквозь бред и репьё

Венерино зеркальце, Марса копьё.

И – шерстью по шерсти, по перышкам – пух

и – скрещены шеи, и – выдохнут дух.

И – бегом оленьим, и – страстью горбуш,

всей силою плоти, всей волею душ.

– Люблю! – шепчет в поле убогий инсект.

– Люблю! – разливается в просеках свет.

– Люблю! – воет волк и роняет слюну,

впиваясь клыками в густую луну.

И мы с тобой тоже, обнявшись, плывём,

вращаясь, как щепочки за кораблём...

По ложам измятым, над ложью и ржой

по мяте, сливаясь душою с душой...

По жилкам, ложбинкам, по родинкам всем.

Как раньше я жил-то, и был-то я чем?

Под пение птичьих альтов и виол –

по бархату дёсен, холмам альвеол.

По крови, раздевшись до самых сердец.

Над прахом империй и злых королевств.

И – сердцем по сердцу,

И – нервом о нерв,

по свету, по ветру, по кончикам верб...

Омытые потом, как росами, мы

рассветами синими, розовыми,

лежим, утомлённые счастьем своим...

 

Красивого сына мы скоро родим!

 

* * *

 

Вот что я, убогий, думать смею –

и о том поведаю тебе, –

землю Бог придумал перед смертью.

Он её придумал в октябре.

 

Чтобы в этом гибнущем чертоге,

в этом шелушенье золотом,

человеки думали о Боге,

и смотрели на небо при том.

 

Чтоб слеза им зрение травила,

как родник – накапавшая нефть,

когда стаи птиц непоправимо

из небес вытягивают нерв.

 

Чтобы рвали души эти люди,

глядя на безумный листопад,

на его стекающие слюни

меж зубов-балясин балюстрад.

 

Чтобы знали – кончиться придется

(не придумать им от горя зонт),

вот и охладившееся солнце

падает, как лист, за горизонт...

 

Бог с кончиной всех провел, как шулер,

помирать-то Богу не к лицу...

А октябрь по-прежнему бушует,

словно скорбь по мёртвому творцу.

 

Спас

 

милая кто мы где мы

в дыме воде эдеме

в демоновы ль пределы

перелетели мы

это волна лимана

это во льне поляна

тема из телеманна

топкая пыль луны

 

явор я твой омела

якорь твой каравелла

если бы и хотела

не убежишь держу

ежели и изрежусь

глупой душой о нежность

радостна принадлежность

сладостному ножу

 

вместе с тобой летаю

выше всех алатау

к альфам и вегам тау

астровым берегам

словом привязан самым

шёпотом прикасаньем

сказанным несказанным

прожитым по слогам

 

ноют горбы горбатых

реки шумят в карпатах

тень на твоих лопатках

свет на твоих щеках

радость моя истома

яблочная оскома

первые струи шторма

в перистых облаках

 

милая где мы кто мы

кем мы с тобой искомы

солнцем ли что из комы

приоткрывает глаз...

птичьим колоратурьем

поезда рёвом турьим

августа неразумьем

что никого не спас

 

божье преображенье

в мире несовершенном

в щедрость плодоношенья

и хоть немножко в нас

альфа моя омега

мекка моя онега

небо моё и нега

будто в последний раз

 

* * *

 

Голоса за дверью – мама, папа, сестры.

Детство. Я проснулся. Слюнка натекла...

Вспомню – будто возвращусь на укромный остров.

Там тепло. До смерти хватит мне тепла.

 

Яблоки с айвою, с ноткою тумана –

запах. Так, наверное, должен пахнуть рай...

Принеси мне яблочко, мама... мама... мама...

Посиди со мною.

И не умирай.

 

Многое известно мне – что, кому и сколько.

Я до дней сегодняшних пролистал судьбу.

А тем утром мне светло. И немножко больно.

Словно бы до крови прикусил губу.

 

2003

 

* * *

 

Ты не верь, что из праха – в прах.

Верь, что смертию смерть поправ...

 

Живы те, кто ушли навек,

у излучин небесных рек,

возле тех заревых озёр,

где лазоревый белозор,

средь сияющих тех долин,

где ни веса, ни дат, ни длин.

Нам – года суеты, докук,

а у них – только краткий звук.

У нас дрязги и лязг мечей,

а у них – лишь звезда в ручей.

Наших рук невелик растяг,

а у них там – миры в горстях...

 

Им доступна такая вещь –

к нам прийти, долететь, протечь,

речкой, дождиком ли, травой...

Но уже никогда – собой.

 

* * *

 

Не ной, моё сердце...

Тужи – не тужи.

Проиграно.

Мизер наш ловлен.

Орешник червовые мечет тузы,

и ветер их носит над полем.

Я тоже разбрасывал сердце своё

кусками жалельных заплаток.

Не время ль тебе, дорогое рваньё,

слегка успокоить остаток.

До сукровиц розовых, чёрных костей

мир лиственных рощ измочален,

до крови рябиновых стылых кистей

и серых наркозных печалей.

Всё было не так и не в такт, и не в масть.

Ставь птички в расходные графки.

Уносятся птицы к теплу басурманств,

к покою и шёлковой травке.

А нам оставаться, а нам пропадать,

цедить нашу горечь солово,

лакать этот солод, cвободу глотать

в краю, где едома солома.

А нам, от последней любви замерев,

(не смолкни, тик-такай в запястьи)

учиться у этих осенних дерев

последствиям искренней страсти.

Пусть чьи-то сердца вроде снулых медуз,

но ты не страшись истереться.

Стучи, забубённый влюблённый мой туз!

Не бойся любви, моё сердце!

 

Март

 

Лес ещё молчит и спит.

Но учуй – в полянах чистых

марта, слабый в первых числах,

испаряющийся спирт.

Cок уже толкнулся вверх

по древесным по волокнам,

В небе ясно – лишь волок там

лёгких облачных помех.

Скоро – гибкие ростки,

выброс их мгновенный, зримый,

скоро – крик любви звериной,

птичьи зовы и свистки.

И в тебе самом, дружок –

человек слегка разумный, –

зазвучат синичий зуммер

или ангела рожок...

То есть, ты не умер – жив,

воздух густ и наст проломлен,

март, как истина, промолвлен

и влечёт, как миражи...

То есть, всё-таки весна

в сферах внутренних и внешних...

Хмель воздушных токов вешних...

Хорошо-то – мать честна!..

 

* * *

 

Эту книжечку прочтя,

понимаешь в эпилоге –

сослагательна мечта,

изъявительны итоги...

Если б, если б, если бы

нас поменьше бы качали

волны озера судьбы

и причалы привечали,

если б, если б поезда

не несли по рельсам длинным

от любимых к нелюбимым,

от «всегда» до «никогда»,

если б крепче руки свить,

если бы теснее слиться,

может быть, могло бы сбыться

то, чего не может быть.

Если б нас не тасовал

то ли Бог, а то ли шулер,

если б лучший друг не умер...

лучше б мне отпасовал...

Если б вовремя успеть...

Если бы остановиться...

Если б заглянуть суметь

в строчку ниже по странице.

Но, в уменье том слабы,

копим память поражений.

Изъязвительность судьбы –

горечь всяких наклонений...

 

Виолончель

 

Звучи, виолончель!

От музыки родятся

бушующий апрель,

стихи, протуберанцы.

Пусть ночью будет пар,

пусть будет бег оленей,

и будет звездопад

плыть по щекам Вселенной.

В прозрачности воды

пусть будет свет спирален,

в покое детских спален

пусть будут сны чисты.

Поверить разреши,

уняв моё безверье,

что можно жить вне лжи,

дружить без лицемерья,

любить вразлет, навзрыд

до умопомраченья,

чтоб души – словно взрыв,

чтобы из тел – свеченье,

за щедрость добрых дел

не ожидать получки.

Среди небесных тел

Земля пусть будет лучшим.

Пусть будет свет с небес

густ и виолончелен,

все живы будут без

шаманств, столоверчений.

Не спрашивай – зачем...

Скользи, смычок, по нерву.

Звучи, виолончель!

Пока звучишь, я верю.

 

1980/2003

 

Прощёное воскресенье

 

Я виноват. Я что-то повредил.

Своим телодвиженьем неуклюжим

я что-то поломал или нарушил –

баланс, ранжир, соотношенье сил.

Я виноват в убийстве муравьев.

Из-за несоразмерности огромной

я их давлю с привычкой многотонной,

не замечая гибнущих миров.

Я виноват, что даже запятой

передаю волненье по цепочке,

которое в определенной точке

становится конкретною бедой.

Я виноват. Я виноват. Я виноват

в том, что кого-то мог спасти от стаи,

но, испугавшись, спрятался за ставни...

Как твои руки, братец мой Пилат?

Я виноват как индивид. Ещё

я виноват как представитель вида,

что этим видом столькое убито,

что вряд ли будет этот вид прощён.

Я виноват и сто, и сотни крат

в том, что убог, труслив, несовершенен.

Ещё до совершения движенья

я знаю, что в нём буду виноват.

 

Простите – таково уж естество –

кого уже, кого ещё уважу –

обижу, оттолкну или измажу,

убью нечаянно, не ощутив того.

Господь, что ты затеял надо мной?

Зачем в вину уводишь, словно в топи?

Скажи, Господь, коль я – твоё подобье,

то как ты сам-то с этакой виной?

Не отвечай. Я для ответа мал.

И с каждым мигом жизни убываю.

Прости меня! Молю и уповаю.

Чтоб ты на мой вопрос не отвечал.

 

2003

 

* * *

 

Поранюсь, порежусь

о сонный осот,

о раннюю свежесть,

о сини высот,

о сирый осинник,

о крылышки птах.

И вовсе не сильно,

но больно-то как...

Как будто на росстань

пора повернуть,

Как колет мне острым

под левую грудь.

Поранюсь, покаюсь –

вина есть вина –

тебе, белый аист,

тебе, тишина.

Я жил и транжирил

казну своих дней,

я плавился в жире,

каких-то идей.

Какие-то числа,

химеры во мгле...

Но я разучился

ходить по земле.

Ломался я в позах,

запутывал след...

Вернись в меня, воздух,

вернись в меня, свет.

И вспомню до рези

в усталых зрачках

туманные взвеси

и солнце в ручьях.

Ты, жимолость, жалость

и нежность моя,

чтоб сердце разжалось –

впусти острия.

О воды, о стрежни,

о хвою в бору

поранюсь, порежусь...

запомню...

замру...

Порежь меня, поле

заросшей межой.

И больно...

И воля...

Живой я.

Живой.