Владимир Монахов

Владимир Монахов

Владимир Монахов

Журналист. Родился 1 мая 1955 года, в городе Изюм, Харьковской области, УССР.

Пишет стихи и прозу с 1972 года. Автор 15 сборников стихов и прозы. Публикуется в антологиях, журналах и альманахах. За серию эссе в 2006 стал лауреатом журнала «Юность». В 2009 году за «Русскую сказку» поэту вручена национальная премия «Серебряное перо». Лауреат Международного поэтического конкурса «Лёт лебединый» имени Петра Вегина (2014). Занял второе место в номинации «Бэла» за лучшую новеллу о любви в международном Лермонтовском конкурсе (2014).

Входит в литературную группу ДООС (Добровольное общество охраны стрекоз) под псевдонимом Братскозавр. Член редколлегии альманаха «45-я параллель».

 

Братск. Владимиру Монахову-Первомайскому – 60!

Бери пример с мартовского

Кирилла Владимировича Ковальджи!

Равнение – на майского

Владимира Абрамовича Этуша

и февральского

Владимира Михайловича Зельдина!

По поручению команды-45 Сергей Владимирович С-К.

 

1 мая 2015 года

 

Одной строкой

* * *

 

Господи, экий нонсенс! – говорить афоризмами о большом (на язык просится ленинское «матером») человеке. Но, с другой стороны, как ещё должно говорить о Монахове, чьё творческое кредо: «Одной строкой остаться в мире»? В.М. и сам предельно лаконичен – три строки хайку, катрен, сентенция в десяток слов… По версии автора, краткость – сестра душевной лени. Думаю, всё несколько сложнее: не в лени дело, а в дисциплине мысли. А скорее всего, прав Шукшин: будь песня дольше, она не была бы такой щемящей…

 

Когда в стране замешивают бурю

российствующие мастера грызни, –

то денег не хватает бескультурью...

Культура приучилась жить без них!

 

* * *

 

Сразу на ум приходит пушкинское: «Он в Риме был бы Брут, в Афинах – Периклес…» В хэйанской Японии, где удачный стихотворный экспромт становился залогом карьеры, Монахов был бы придворным – в ранге как минимум тюнагона. В королевской Франции, где bon mot ценились на вес золота, В.М. фигурировал бы в списке Шаплена. У нас он – провинциальный журналист. Чёрт его догадал в России родиться с душой и талантом. Но пехотинец литературы повторяет вслед за восточными мудрецами «… я чувствую себя непобедимо, когда не побеждаю никого».

 

* * *

 

Из всей мировой философии Монахов наиболее твердо усвоил у-вэй – даосский принцип созерцательного недеяния.

 

Бог плакал и читал стихи по-русски,

томление в груди глаголом заглушив.

Ведь сердца боль – полоска жизни узкая,

спасает всё на пёрышке души.

 

* * *

 

В детстве он торговал бахчевыми на рынке. Карьера юного негоцианта завершилась визитом учительницы к родителям: ваш мальчик слишком талантлив, чтобы стоять у прилавка. Любопытный палиндром к евангельской притче об изгнании менял из храма, не находите? А вот и характерный автопортрет на тему:

 

Стоит человек посреди базара – 
Исполняет соло задумчивости. 
Никто не интересуется ценой.

 

* * *

 

Некогда Монахов мечтал стать военным врачом – кажется, и по сю пору жалеет, что предпочёл изящную словесность. По-моему, напрасно. Пусть армейская карьера не задалась, зато с медицинской всё в порядке: стихи Монахова – весьма недурная психотерапия. Настоятельно рекомендую страждущим. И тут не лишне вспомнить, что когда-то в Братске он пытался продавать свои стихи в аптеках, но эта затея провалилась в самом зародыше. Коммерсанты не поняли серьёзность намерений и вежливо отказали поэту.

 

* * *

 

Мысль В.М. не многословна, но многослойна. Non multa, sed multum.

 

* * *

 

Польти насчитал в мировой литературе 36 сюжетов. Борхес сократил их количество до четырёх. У Монахова, в сущности, их всего два: любовь и смерть во всех своих ипостасях. То бишь, проявления божественного в человеческом.

 

Оставь слова свои, не мучайся, любимый,

в объятиях твоих готова умереть,

и что ты прячешься за стайкой голубиной,

ужо иди ко мне – тянула руки... смерть!

 

* * *

 

Евангелие от Монахова состоит из единственного стиха: «Господь наш – наверняка атеист». Недаром его лирический герой с таким понятным именем Слава Богов стал постоянно действующим персонажем стихов, притч и коротких рассказов, часто повторяет: «Бог создал зеркало, взглянул в него и понял, что Бога нет»!

 

* * *

 

«Бог умер», – сказал Ницше. «Человек умер», – продолжил Фромм. «А лучше б всем им не родиться», – завершил Монахов. И всё-таки чуть позже он поискал всем нам надежду:

 

Мне горло залили молчанием

Земли, что скорбит в тишине,

А вечность застыла в печали

От пуль на расстрельной стене.

 

Как сахар легкорастворимый

Смерть Бога свела на покой,

Но что-то знакомое в глине

Господь лепит слабой рукой!

 

* * *

 

В отрочестве он ходил в школу босиком, подражая Григорию Сковороде. Когда вырос, – уж не знаю, неосознанно или сознательно, – выстроил жизнь по его заповедям. «Счастие твоё и мир твой, и рай твой, и Бог твой внутри тебя есть», «У истины простая речь», «Мудрец обязан с гноя выбирать золото», «Без зерна орех ничто же есть, а без сердца человек», «Тот ближе всех к небу, кому ничего не надо», «Мир ловил меня, но не поймал» – узнаёте? И если вам в просторах Сети когда-нибудь попадутся его заметы со странным названием «запись(НОЧЬ)нушки», вы в них много найдёте от Сковороды.

 

* * *

 

«Одной строкой остаться в мире...» Однако у В.М. таких строк добрая сотня, коли не больше: «Апокалипсис страшен не гибелью, но постоянным продолжением», «Бойтесь поэта, стихи приносящего», «Красоту женских линий творит ненасытный взгляд мужчины», «Народ у нас хорош – людишки только дрянь», «Жизнь удалась: возможности пропиты», «Я узнан старым кладбищем», «Свет на всех один, а тьма у каждого своя!» … Ну, и так далее – по слову Хлебникова, любимого нашим героем.

 

* * *

 

Жизнь не требовала от него громких подвигов. Его подвиг не заметен стороннему взгляду: достойно принимать неизбежное. Как любит повторять ВМ – достаточно и 12 читателей. И тут мы снова улавливаем перекличку – сами понимаете с какой книгой книг.

 

* * *

 

Извечная моя манера – сравнивать людей с животными. Монахов всегда виделся мне сенбернаром: большой, медлительный, умный, сильный, преданный…

 

* * *

 

Вместо эпилога – опять-таки одна строка. На сей раз – из японской классики: «То, что не высказал я, сильнее того, что сказал…». И тут уместно вспомнить любимый плаги-АРТ нашего героя «Всем лучшим в себе я обязан книгам, которые не прочитал…»

 

Александр Кузьменков

Нижний Тагил

 

Поэзия – в сердце, в России

Владимир Монахов горячо настаивает, что Россия без поэзии немыслима. Совершенно с ним согласен, хотя скептиков – пруд пруди. Ещё я с радостью вижу, что у нас поэзия, количественно сосредоточенная в столицах, качественно то тут, то там ярко вспыхивает во всех уголках Отечества: и на так называемом постсоветском пространстве, и за его пределами. Русская поэзия обнаруживается везде – вот это истинная экспансия!

Не знаю, как чувствует себя швейцарский поэт, тесно окружённый горами, зато какой простор у Владимира Монахова! Из Братска во все стороны, без конца и края – Россия. Не от того ли у него такое свободное дыхание, такой размах. Мне довелось (с лёгкой руки Анатолия Кобенкова) побывать в его краях, познакомиться с этим богатырского сложения человеком, чуть не сказал – сибирским медведем, – узнать его стихи, услышать, как он их читает перед театральным залом, как чутко и благодарно его принимает аудитория. С тех пор наши дружеские контакты (теперешние, электронные) не прерывались. И вот, наконец, его новая книга, его послание urbi et orbi – городу и миру.

Это сильная книга, порой дерзкая. Хотя автор как-то под настроение сказал: «А я в поэзии – тишина! Кто-то слышит меня, читатели мои?»

Слышит, слышат. Боль откликается на боль, а наше время такое, что поэт (какая там тишина!) громко спорит с Богом, чуть ли не богохульствует, уж больно много крови, страдания, несправедливости на измученной прошлым веком земле. И в начале нового…

 

Дым Отечества сладкий

Подменил терроризма дым,

Который идёт из трубки

Равнодушного Бога.

 

Но вызов, брошенный небесам, – не безбожье. Это жажда веры, смятение перед тайной непостижимого. И напряжение души, усилие духа вознаграждаются проблесками откровения:

 

мертвы поодиночке МЫ

и только с нами Бог – бессмертный!

Более того: «Земля – это место с видом на Господа Бога».

 И – «Я – Бога частица».

 

В наше время, когда, к сожалению, мелкотемье, пустозвонство, кривлянье заполонило стихотворные страницы сотен изданий – от гламурных до самодельных (уж не говорю об Интернете!), серьёзность, глубина, требовательность Владимира Монахова производят, повторяю, сильное впечатление. Он не ищет в поэзии красоты и музыкальности, а во всеоружии художественных образов и философских афоризмов стучится во врата, за которыми скрыты смыслы существования. Он взыскует истины. С ним не соскучишься.

Вспоминается Багрицкий, верней – слова его героя, Дзержинского, обращённые к поэту:

 

А век поджидает на мостовой,

Сосредоточен, как часовой.

…Но если он скажет: – «Солги!» – солги.

Но если он скажет: «Убей!» – убей.

 

Что из этого получилось – знаем. Но поэт на то и поэт, чтобы именно поэтическим словом припечатать трагический результат революционной «справедливости». Монахов – отвечает:

 

Я с рождения был трубачом –

Ноты знал до последнего вдоха,

Но стоит у меня за плечом

С перерезанным горлом эпоха.

 

Мне близок Монахов, но чувствуется и разница поколений. Я, старший, не так трагически воспринимаю действительность, потому что за моей спиной – самая кровавая из войн. По сравнению с ней сегодняшние беды бледнеют… Любопытно, что в одном из лирических стихотворений Владимир Монахов пишет: «Но лучше всего вернуться в 1952 год, / Когда папа и мама не знакомы…»

Я бы так никогда не написал. Просто потому, что в том году был ещё жив Сталин (а это автор, естественно, «не помнит»!)…

Владимир Монахов мне близок и как человек, и как поэт. Мне близки его искания в области верлибра – они плодотворны, хотя свободный стих ещё по-настоящему не «прописан» в русской поэзии и частенько соскальзывает в прозу. Мне близок не только его лиризм, но смелое вторжение в разреженный горный воздух философской мысли.

Поэзия должны быть глуповата? Не всегда. В том порукой сам Пушкин.

Кстати, вот вам афоризм Монахова – чуть ли не лозунг:

 

«Самый патриотический поступок русских –

                       это сохранить в себе Пушкина».

 

Но вернёмся к сегодняшней ситуации в поэзии. К поэту. Я готов ему рукоплескать, когда он с гордой уверенностью пишет:

 

ПОЭТ! Ты нерентабелен лишь до той поры,

Пока вокруг тебя, как подле Иисуса Христа,

Не соберутся двенадцать читателей,

Живущих в городе, куда ты пришёл

Почитать и послушать СТИХИ!

 

Золотые слова.

Закончу тем, с чего начал: с литературоцентричности нашей страны. Пусть это сейчас выглядит не так, но вера движет горами, и Владимир Монахов вправе провозглашать:

 

В эпоху глобализации

Поэты выносят Россию вперёд стихами…

 

Давайте только такую борьбу цивилизаций признавать и благодарить поэта – талантливого знаменосца такой «армии».

 

Кирилл Ковальджи

Из книги «Время повзрослело»

 

Краткий курс танатологии


1.
 

Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья…

Пушкин


«Смерть! где твоё жало?» – ликовал апостол Павел. Как выяснилось, преждевременно. Жало смерти намертво застряло в филейных частях человечества. Оттого берега Стикса – излюбленное пастбище виршеписцев. Адамович резюмировал: «Нельзя быть поэтом, не помня о смерти. Если бы не было смерти, о чём поэзия? К чему поэзия? Так, для забавы, для мимолетной услады». Владимир Монахов поэт, – а положение, воля ваша, обязывает…
Впрочем, стихи для него, по собственному же признанию, – лишь гностический инструмент. Монахов может сколь угодно долго возводить свою поэтическую генеалогию к экспериментаторам Серебряного века. На самом-то деле он родом из Золотого века, от колена любомудров – Веневитинова, Тютчева, Шевырёва. Это их традиция – вооружать мысль рифмами и укладывать философские постулаты в прокрустово ложе ямбов и дактилей. Платон утверждал: тот, кто подлинно предан философии, занят лишь одним – умиранием и смертью. Монахов не исключение.
А кроме того, ВМ – сын своей страны. Пушкин не зря призвал в союзники Петрарку: «La, sotto i giorni nubliosi e brevi, / Nasce una gente a cui l’morir non dole» . За подтверждением далеко ходить не нужно. Вот, не угодно ли, навскидку: «Где стол был яств, там гроб стоит» (Державин), «Кровавая меня могила ждёт» (Лермонтов), «Мы не от старости умрём, – / от старых ран умрём» (Гудзенко), «Наши мёртвые нас не оставят в беде» (Высоцкий). Разумеется, Монахов не остался в стороне: «Стоит у меня за плечом / С перерезанным горлом эпоха», – такого всуе не говорят. Комментарии, сами понимаете, излишни.
Таковы три источника и три составные части монаховской танатологии.

 

Свёз на кладбище
Последнюю родню.
Сижу за рюмкой водки:
Моя очередь стать
Разведчиком смерти.

 

Врёт г-н сочинитель: разведчиком смерти он был всегда.

 

2.

 

И смерть и жизнь – родные бездны;
Они подобны и равны,
Друг другу чужды и любезны,
Одна в другой отражены.

Мережковский

 

Монаховская строка «трупный ход бытия» выглядит оксюмороном, литературной игрой. Но лишь при первом прочтении. Ибо современные философы утверждают: грядёт, а то и уже настала, эпоха синтеза тезисов и антитезисов. Безотрадное, скажу вам, время: синтез религии и атеизма есть ханжество, синтез добродетели и порока – лицемерие. А про синтез жизни и смерти и подумать-то тошно. Тем не менее, у стихотворцев хватает смелости и на это.
ВМ, казалось бы, намечает для себя границы жизни и смерти, формально разделяя «Книгу бытия» и «Книгу небытия»:

 

На земле и под землёй люди.
Граница между ними –
Надгробный камень…

 

Однако такое деление – чистой воды видимость:

 

Мир болен!
Но мир болен всегда!
Градусник вопроса под мышкой
человечества показывает
температуру апокалипсиса.

 

Поэтическая традиция видит в гибели панацею от земных тягот, этак по-шекспировски: «Устал я жить и смерть зову, скорбя». Но в случае Монахова рецепт не срабатывает, ибо жизнь и смерть у него – даже не синтез, а симбиоз:

 

В могилу комья мёрзлые легли
Прощальной и тяжёлой русской пробы.
А мёртвый думал в глубине земли:
«Жизнь весело стучит по крышке гроба!»

 

Или:

 

Даже у мёртвого на уме
Один-единственный вопрос:
Земельный!

 

Парадокс: жизнь – смертельная болезнь, но и смерть – не выздоровление. В какой-то миг спасением от этой пагубы кажется любовь:

 

Спасает каждый жизнь внутри себя,
Другого до беспамятства любя.
И если ты любил или любим,
То даже в смерти быть тебе живым!
Спасает каждый жизнь вокруг себя,
Иного в бескорыстии любя,
А если не любил иль не любим,
То даже в жизни не был ты живым.

 

Но фрейдовская контроверза Эроса и Танатоса до неприличия поверхностна. «Афродита и Гадес – одно: это знали ещё древние», – грустно заметил С. Булгаков.

 

Пальцы мужчины скользят
За резинку девичьих трусов,
Спелая мякоть персика
Раскрывается под рукою…
Лишь утром узнают влюблённые,
Что их ночная тусов-
Ка совпала с третьей
Мировою войною…

 

Ну да, Бог есть любовь… Однако Бог у атеиста Монахова всегда вынесен за скобки, редуцирован до метафоры, – а потому смертен:

 

Бог рождён в смерти.
Смерть рождена в жизни.
Жизнь рождена в Боге.
А Бог не жил!
И этого надо бояться.

 

«Аз есмь воскресение и жизнь», – говорится в Евангелии. Но в XIX веке Ницше выдал Господу свидетельство о смерти. С тех пор мы, по слову Монахова, живём с трупом Бога в душе. Занятие, надо сказать, не самое приятное. В ХХ веке Фромм выписал тот же мандат человеку. Оптимизма это, сами понимаете, не добавляет:

 

Как страшно, как жутко

Быть живым среди мёртвых!

 

3.

 

Жизнь и смерть –
Два моря на земле –
Ненавистны были мне всегда.
О горе, где схлынет их прилив,
Я мечтаю, чтоб уйти от них.

«Манъёсю»

 

Мысль, развившись до своего логического предела, способна убить. Вейнингер, не выдержав тяжести собственных открытий, застрелился. Толстой убирал с глаз долой веревку и ружьё. Однако лирический герой Монахова жаждет отнюдь не смерти, – это не выход. Ему нужна «стерильная вечность», бытие вне рождения-и-смерти, – то, что в буддийской философии принято именовать Татхатой:

 

Хочется вернуться в 1 мая 1955 года.

Все ещё живы и рады моему рождению,

А мне ещё некуда спешить

И незачем доказывать себя другим…

 

<…>

Но лучше всего вернуться в 1952 год,

Когда папа и мама не знакомы…

 

Точно так же Робер Деснос проклинал таксиста, в чьей машине познакомились его родители. Точно так же Екклезиаст пуще живых и мертвых ублажил тех, кто ещё не существовал. Сентенцию про 1952 год можно назвать общим местом. А можно выразиться по-платоновски: ε?δος  сиречь субстанциальная идея. Эйдос существует вне времени и пространства; причастность к нему – единственная форма вечности, доступная человеку: вплести свой голос в общий хор, не теряя при этом себя. Или, как выразился наш герой, «одной строчкой увековечиться в мире»…

 

4.

 

И новый Дант склоняется к листу…

Бродский

 

Что занесём в графу «итого»? В прозаической преамбуле к «Мёртвой книге мёртвых» говорится: «Я не знаю точно, я всего лишь мыслю, чтобы преодолеть в себе незнание». Потому не рассчитывайте на moralité, это исключено. Монахов думает – тяжело, натужно: так землекоп снимает пласт сырого суглинка. Даосы, учителя ВМ, утверждали, что истинный путь нельзя пройти до конца. И неизвестно, на что ещё наткнется монаховский заступ, когда, по словам автора:

 

свет на всех один,

а тьма у каждого своя.

 

Так что точку в танатологических изысканиях нашего героя, – уж простите мне дурного свойства трюизм, – способна поставить лишь смерть. Впрочем, подозреваю, что скорее всего это будет многоточие…

 

_____

Там, где дни облачны и кратки, / Родится племя, которому умирать не больно (итал.) – эпиграф к VI главе «Онегина».

 

Александр Кузьменков

 

Март-апрель-2011

 

Иллюстрации:

идеи Владимирова Монахова,

дизайн Александра Кузьменкова,

фото Татьяны Баевой

Подборки стихотворений

Поэмы, новеллы и стихи в прозе

Репортажи, рецензии и обзоры

Эссе и заметки об авторах

Свободный поиск

Резервуары для воды

Оборудование из первых рук. Резервуары для воды от производителя Пензахим из России.

penzahim.ru

Онлайн кроссворд на тему Интернет

Онлайн кроссворд на тему Интернет

crossword.nalench.com