Владимир Маяковский

Владимир Маяковский

За всех вас, 
которые нравились или нравятся, 
хранимых иконами у души в пещере, 
как чашу вина в застольной здравице, 
подъемлю стихами наполненный череп. 
  
Все чаще думаю – 
не поставить ли лучше 
точку пули в своем конце. 
Сегодня я 
на всякий случай 
даю прощальный концерт. 
  
Память! 
Собери у мозга в зале 
любимых неисчерпаемые очереди. 
Смех из глаз в глаза лей. 
Былыми свадьбами ночь ряди. 
Из тела в тело веселье лейте. 
Пусть не забудется ночь никем. 
Я сегодня буду играть на флейте. 
На собственном позвоночнике. 
  
       1 
  
Версты улиц взмахами шагов мну. 
Куда уйду я, этот ад тая! 
Какому небесному Гофману 
выдумалась ты, проклятая?! 
  
Буре веселья улицы узки. 
Праздник нарядных черпал и черпал. 
Думаю. 
Мысли, крови сгустки, 
больные и запекшиеся, лезут из черепа. 
  
Мне, 
чудотворцу всего, что празднично, 
самому на праздник выйти не с кем. 
Возьму сейчас и грохнусь навзничь 
и голову вымозжу каменным Невским! 
Вот я богохулил. 
Орал, что бога нет, 
а бог такую из пекловых глубин, 
что перед ней гора заволнуется и 
     дрогнет, 
вывел и велел: 
люби! 
  
Бог доволен. 
Под небом в круче 
измученный человек одичал и вымер. 
Бог потирает ладони ручек. 
Думает бог: 
погоди, Владимир! 
Это ему, ему же, 
чтоб не догадался, кто ты, 
выдумалось дать тебе настоящего мужа 
и на рояль положить человечьи ноты. 
Если вдруг подкрасться к двери 
     спаленной, 
перекрестить над вами стёганье 
     одеялово, 
знаю – 
запахнет шерстью паленной, 
и серой издымится мясо дьявола. 
А я вместо этого до утра раннего 
в ужасе, что тебя любить увели, 
метался 
и крики в строчки выгранивал, 
уже наполовину сумасшедший ювелир. 
В карты бы играть! 
В вино 
выполоскать горло сердцу изоханному. 
  
Не надо тебя! 
Не хочу! 
Все равно 
я знаю, 
я скоро сдохну. 
  
Если правда, что есть ты, 
боже, 
боже мой, 
если звезд ковер тобою выткан, 
если этой боли, 
ежедневно множимой, 
тобой ниспослана, господи, пытка, 
судейскую цепь надень. 
Жди моего визита. 
Я аккуратный, 
не замедлю ни на день. 
Слушай, 
всевышний инквизитор! 
  
Рот зажму. 
Крик ни один им 
не выпущу из искусанных губ я. 
Привяжи меня к кометам, как к хвостам 
лошадиным, 
и вымчи, 
рвя о звездные зубья. 
Или вот что: 
когда душа моя выселится, 
выйдет на суд твой, 
выхмурясь тупенько, 
ты, 
Млечный Путь перекинув виселицей, 
возьми и вздерни меня, преступника. 
Делай что хочешь. 
Хочешь, четвертуй. 
Я сам тебе, праведный, руки вымою. 
Только – 
слышишь! – 
убери проклятую ту, 
которую сделал моей любимою! 
  
Версты улиц взмахами шагов мну. 
Куда я денусь, этот ад тая! 
Какому небесному Гофману 
выдумалась ты, проклятая?! 
  
       2 
  
И небо, 
в дымах забывшее, что голубо, 
и тучи, ободранные беженцы точно, 
вызарю в мою последнюю любовь, 
яркую, как румянец у чахоточного. 
  
Радостью покрою рев 
скопа 
забывших о доме и уюте. 
Люди, 
слушайте! 
Вылезьте из окопов. 
После довоюете. 
  
Даже если, 
от крови качающийся, как Бахус, 
пьяный бой идет – 
слова любви и тогда не ветхи. 
Милые немцы! 
Я знаю, 
на губах у вас 
гётевская Гретхен. 
Француз, 
улыбаясь, на штыке мрет, 
с улыбкой разбивается подстреленный 
     авиатор, 
если вспомнят 
в поцелуе рот 
твой, Травиата. 
  
Но мне не до розовой мякоти, 
которую столетия выжуют. 
Сегодня к новым ногам лягте! 
Тебя пою, 
накрашенную, 
рыжую. 
  
Может быть, от дней этих, 
жутких, как штыков острия, 
когда столетия выбелят бороду, 
останемся только 
ты 
и я, 
бросающийся за тобой от города к 
     городу. 
  
Будешь за море отдана, 
спрячешься у ночи в норе – 
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона 
огненные губы фонарей. 
  
В зное пустыни вытянешь караваны, 
где львы начеку, – 
тебе 
под пылью, ветром рваной, 
положу Сахарой горящую щеку. 
  
Улыбку в губы вложишь, 
смотришь – 
тореадор хорош как! 
И вдруг я 
ревность метну в ложи 
мрущим глазом быка. 
  
Вынесешь на мост шаг рассеянный – 
думать, 
хорошо внизу бы. 
Это я 
под мостом разлился Сеной, 
зову, 
скалю гнилые зубы. 
С другим зажгешь в огне рысаков 
Стрелку или Сокольники. 
  
Это я, взобравшись туда высоко, 
луной томлю, ждущий и голенький. 
Сильный, 
понадоблюсь им я – 
велят: 
себя на войне убей! 
Последним будет 
твое имя, 
запекшееся на выдранной ядром губе. 
  
Короной кончу? 
Святой Еленой? 
Буре жизни оседлав валы, 
я – равный кандидат 
и на царя вселенной, 
и на 
кандалы. 
  
Быть царем назначено мне – 
твое личико 
на солнечном золоте моих монет 
велю народу: 
вычекань! 
А там, 
где тундрой мир вылинял, 
где с северным ветром ведет река торги, 
     – 
на цепь нацарапаю имя Лилино 
и цепь исцелую во мраке каторги. 
  
Слушайте ж, забывшие, что небо голубо, 
выщетинившиеся, 
звери точно! 
Это, может быть, 
последняя в мире любовь 
вызарилась румянцем чахоточного. 
  
       3 
  
Забуду год, день, число. 
Запрусь одинокий с листом бумаги я. 
Творись, просветленных страданием слов 
нечеловечья магия! 
  
Сегодня, только вошел к вам, 
почувствовал – 
в доме неладно. 
Ты что–то таила в шелковом платье, 
и ширился в воздухе запах ладана. 
Рада? 
Холодное 
«очень». 
Смятеньем разбита разума ограда. 
Я отчаянье громозжу, горящ и 
     лихорадочен. 
  
Послушай, 
все равно 
не спрячешь трупа. 
Страшное слово на голову лавь! 
Все равно 
твой каждый мускул 
как в рупор 
трубит: 
умерла, умерла, умерла! 
Нет, 
ответь. 
Не лги! 
(Как я такой уйду назад?) 
  
Ямами двух могил 
вырылись в лице твоем глаза. 
  
Могилы глубятся. 
Нету дна там. 
Кажется, 
рухну с помоста дней. 
Я душу над пропастью натянул канатом, 
жонглируя словами, закачался над ней. 
  
Знаю, 
любовь его износила уже. 
Скуку угадываю по стольким признакам. 
Вымолоди себя в моей душе. 
Празднику тела сердце вызнакомь. 
  
Знаю, 
каждый за женщину платит. 
Ничего, 
если пока 
тебя вместо шика парижских платьев 
одену в дым табака. 
Любовь мою, 
как апостол во время оно, 
по тысяче тысяч разнесу дорог. 
Тебе в веках уготована корона, 
а в короне слова мои – 
радугой судорог. 
  
Как слоны стопудовыми играми 
завершали победу Пиррову, 
Я поступью гения мозг твой выгромил. 
Напрасно. 
Тебя не вырву. 
  
Радуйся, 
радуйся, 
ты доконала! 
Теперь 
такая тоска, 
что только б добежать до канала 
и голову сунуть воде в оскал. 
  
Губы дала. 
Как ты груба ими. 
Прикоснулся и остыл. 
Будто целую покаянными губами 
в холодных скалах высеченный монастырь. 
  
Захлопали 
двери. 
Вошел он, 
весельем улиц орошен. 
Я 
как надвое раскололся в вопле, 
Крикнул ему: 
«Хорошо! 
Уйду! 
Хорошо! 
Твоя останется. 
Тряпок нашей ей, 
робкие крылья в шелках зажирели б. 
Смотри, не уплыла б. 
Камнем на шее 
навесь жене жемчуга ожерелий!» 
  
Ох, эта 
ночь! 
Отчаянье стягивал туже и туже сам. 
От плача моего и хохота 
морда комнаты выкосилась ужасом. 
  
И видением вставал унесенный от тебя 
     лик, 
глазами вызарила ты на ковре его, 
будто вымечтал какой–то новый Бялик 
ослепительную царицу Сиона евреева. 
  
В муке 
перед той, которую отдал, 
коленопреклоненный выник. 
Король Альберт, 
все города 
отдавший, 
рядом со мной задаренный именинник. 
  
Вызолачивайтесь в солнце, цветы и 
     травы! 
Весеньтесь жизни всех стихий! 
Я хочу одной отравы – 
пить и пить стихи. 
  
Сердце обокравшая, 
всего его лишив, 
вымучившая душу в бреду мою, 
прими мой дар, дорогая, 
больше я, может быть, ничего не 
     придумаю. 
  
В праздник красьте сегодняшнее число. 
Творись, 
распятью равная магия. 
Видите – 
гвоздями слов 
прибит к бумаге я. 
  
          1915 
 

Рекомендуем стихи Владимира Маяковского


Популярные стихи

Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина «Я думаю: как я была глупа»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Идут белые снеги»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Я не сдаюсь, но всё-таки сдаю...»
Константин Бальмонт
Константин Бальмонт «Я Русский»
Николай Некрасов
Николай Некрасов «Надрывается сердце от муки»
Ярослав Смеляков
Ярослав Смеляков «Жидовка»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Стихи о чести»