Владимир Луговской

Владимир Луговской

Большой человек, повелитель бумаги, 
Несет от московской жары 
Сто семьдесят пять сантиметров ума, 
Достоинства и хандры. 
  
Такой величавый, внушающий рост 
Тела, стихов и славы 
Рванул его к сонму классических звезд, 
Где он засиял по праву. 
  
Большой человек постарел на полтона, 
И девушки с легкой ленцой 
Сначала глядят на его пальто, 
Потом на его лицо. 
  
Редакции были в него влюблены, 
Но это не помогло — 
От новолунья до полной луны 
Он в весе терял кило. 
  
Большую звезду разъедала ржа, 
Протуберанцы тоски. 
Поэзия стыла, как муха жужжа, 
В зажиме его руки. 
  
Мигрень поднимала собачий вой, 
Ритм забивался в рот, 
И дни пятилетки тянули свой 
Фабричный круговорот. 
  
Тогда прилипает к его груди 
Денежный перевод. 
Тогда остается тебе, Вадим, 
Ирония и Кисловодск. 
  
И снова пространства сосет вагон, 
Россия путем велика. 
И снова шеломами черпают Дон 
Вечерние облака. 
  
Угольным чертом летит Донбасс, 
Рождаются города, 
И, выдыхая горящий газ, 
В домнах ревет руда, 
  
А ночью, когда в колыбель чугуна 
Дождь дочерей проводил, 
Голосом грубым спросила страна: 
«Что делать, 
        товарищ Вадим? 
  
Тебе отпустили хороший рот 
И золотое перо. 
Тебя, запевалу не наших рот, 
Мы провели вперед. 
  
Я, отряхая врагов и вшей, 
Назвалась твоей сестрой, 
Ты нахлебался военных щей 
Около наших костров. 
  
Но не таким я парням отдавалась 
За батарейную жуть: 
Мертвые у перекопского вала 
Лапали мою грудь. 
  
Ты же, когда-то голодный и босый, 
Высосав мой удой, 
Через свои роговые колеса 
Глядишь на меня судьбой... 
  
Судьбы мои не тебе вручены. 
Дело твое — помочь. 
Разоружись и забудь чины 
В последнюю эту ночь!» 
  
Большой человек, у окна седея, 
Видел кромешную степь, 
Скифию, Таврию, Понтикапею — 
Мертвую зыбь костей. 
  
Века нажимали ему на плечи, 
Был он лобаст и велик — 
Такую мыслищу нельзя и нечем 
Сдвинуть и повалить. 
  
«Проносятся эры, событья идут, 
Но прочен земной скелет. 
Мы тянем историю на поводу, 
Но лучше истории, 
             чем труду, 
Должен служить поэт». 
  
Тогда окончательно и всерьез 
Стучит перебор колес; 
Они, соблюдая ритм и ряд, 
С писателем говорят: 
  
«Теперь ты стал 
          витым, как дым, 
И кислым, 
     как табак, 
И над твоим лицом, 
                Вадим, 
И над твоим концом, 
                 Вадим, 
Не хлынет 
       ветром молодым 
Твой юношеский 
              флаг». 
  
Большой человек, повелитель бумаги, 
Не хочет изъять из игры 
Сто семьдесят пять сантиметров ума, 
Достоинства и хандры: 
  
«Всю трагедийность существованья 
И право на лучшую жизнь 
По справедливости и по призванью 
Я в книги свои вложил. 
  
Я буду срамить ошибки эпохи, 
Кромсающей лучших людей, 
Я буду смирять ее черствую похоть 
Формулами идей. 
  
Родина и без моих блюд 
Сама на весь мир звенит, 
А если я слишком ей нагрублю, 
Должна меня извинить». 
  
Страна отвечает: 
          «Стряхни с пиджака 
Мой стылый ночной пот. 
Эту историю о веках 
Я слышала с давних пор. 
  
За батарейную славную жуть 
Ложилась я к мертвецам. 
Беременной женщиной я лежу 
И скоро рожу певца. 
  
Голос широкий даст ему мать, 
Песни его — озноб. 
И будут его наравне понимать 
Ученый и рудокоп. 
  
А ты, кому строфика подчинена, 
Кто звезды глядит в трубу, 
По справедливости и по чинам 
Устраивайся в Цекубу». 
  
          1929

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Жалею...»
Николай Некрасов
Николай Некрасов «Влюбленному»
Валентин Берестов
Валентин Берестов «Любили тебя без особых причин...»
Наум Коржавин
Наум Коржавин «Последний язычник»