Владимир Луговской

Владимир Луговской

Большой человек, повелитель бумаги, 
Несет от московской жары 
Сто семьдесят пять сантиметров ума, 
Достоинства и хандры. 
  
Такой величавый, внушающий рост 
Тела, стихов и славы 
Рванул его к сонму классических звезд, 
Где он засиял по праву. 
  
Большой человек постарел на полтона, 
И девушки с легкой ленцой 
Сначала глядят на его пальто, 
Потом на его лицо. 
  
Редакции были в него влюблены, 
Но это не помогло — 
От новолунья до полной луны 
Он в весе терял кило. 
  
Большую звезду разъедала ржа, 
Протуберанцы тоски. 
Поэзия стыла, как муха жужжа, 
В зажиме его руки. 
  
Мигрень поднимала собачий вой, 
Ритм забивался в рот, 
И дни пятилетки тянули свой 
Фабричный круговорот. 
  
Тогда прилипает к его груди 
Денежный перевод. 
Тогда остается тебе, Вадим, 
Ирония и Кисловодск. 
  
И снова пространства сосет вагон, 
Россия путем велика. 
И снова шеломами черпают Дон 
Вечерние облака. 
  
Угольным чертом летит Донбасс, 
Рождаются города, 
И, выдыхая горящий газ, 
В домнах ревет руда, 
  
А ночью, когда в колыбель чугуна 
Дождь дочерей проводил, 
Голосом грубым спросила страна: 
«Что делать, 
        товарищ Вадим? 
  
Тебе отпустили хороший рот 
И золотое перо. 
Тебя, запевалу не наших рот, 
Мы провели вперед. 
  
Я, отряхая врагов и вшей, 
Назвалась твоей сестрой, 
Ты нахлебался военных щей 
Около наших костров. 
  
Но не таким я парням отдавалась 
За батарейную жуть: 
Мертвые у перекопского вала 
Лапали мою грудь. 
  
Ты же, когда-то голодный и босый, 
Высосав мой удой, 
Через свои роговые колеса 
Глядишь на меня судьбой... 
  
Судьбы мои не тебе вручены. 
Дело твое — помочь. 
Разоружись и забудь чины 
В последнюю эту ночь!» 
  
Большой человек, у окна седея, 
Видел кромешную степь, 
Скифию, Таврию, Понтикапею — 
Мертвую зыбь костей. 
  
Века нажимали ему на плечи, 
Был он лобаст и велик — 
Такую мыслищу нельзя и нечем 
Сдвинуть и повалить. 
  
«Проносятся эры, событья идут, 
Но прочен земной скелет. 
Мы тянем историю на поводу, 
Но лучше истории, 
             чем труду, 
Должен служить поэт». 
  
Тогда окончательно и всерьез 
Стучит перебор колес; 
Они, соблюдая ритм и ряд, 
С писателем говорят: 
  
«Теперь ты стал 
          витым, как дым, 
И кислым, 
     как табак, 
И над твоим лицом, 
                Вадим, 
И над твоим концом, 
                 Вадим, 
Не хлынет 
       ветром молодым 
Твой юношеский 
              флаг». 
  
Большой человек, повелитель бумаги, 
Не хочет изъять из игры 
Сто семьдесят пять сантиметров ума, 
Достоинства и хандры: 
  
«Всю трагедийность существованья 
И право на лучшую жизнь 
По справедливости и по призванью 
Я в книги свои вложил. 
  
Я буду срамить ошибки эпохи, 
Кромсающей лучших людей, 
Я буду смирять ее черствую похоть 
Формулами идей. 
  
Родина и без моих блюд 
Сама на весь мир звенит, 
А если я слишком ей нагрублю, 
Должна меня извинить». 
  
Страна отвечает: 
          «Стряхни с пиджака 
Мой стылый ночной пот. 
Эту историю о веках 
Я слышала с давних пор. 
  
За батарейную славную жуть 
Ложилась я к мертвецам. 
Беременной женщиной я лежу 
И скоро рожу певца. 
  
Голос широкий даст ему мать, 
Песни его — озноб. 
И будут его наравне понимать 
Ученый и рудокоп. 
  
А ты, кому строфика подчинена, 
Кто звезды глядит в трубу, 
По справедливости и по чинам 
Устраивайся в Цекубу». 
  
          1929

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Если любовь уходит»
Рахман Кусимов
Рахман Кусимов «Правила связи»
Николай Доризо
Николай Доризо «Помнишь, мама?»
Николай Заболоцкий
Николай Заболоцкий «Осеннее утро»
Саша Чёрный
Саша Чёрный «Любовь не картошка»
Максимилиан Волошин
Максимилиан Волошин «Гроза»