Владимир Бенедиктов

Владимир Бенедиктов

На Руси, немножко дикой, 
И не то чтоб очень встарь, 
Был на царстве Царь Великой: 
Ух, какой громадный царь! 
  
Так же духом он являлся, 
Как и телом, - исполин, 
Чудо - царь! - Петром он звался, 
Алексеев был он сын. 
  
Мнится, бог изрек, державу 
Дав гиганту: «Петр еси - 
И на камени сем славу 
Я созижду на Руси». 
  
Много дел, зело успешных, 
Тем царем совершено. 
Им заложено в «потешных» 
Войска дивного зерно. 
  
Взял топор - и первый ботик 
Он устроил, сколотил, 
И родил тот ботик - флотик, 
Этот флотик - флот родил. 
  
Он за истину прямую 
Дерзость дерзкому прощал, 
А за ложь, неправду злую 
Живота весьма лишал, - 
  
А иному напоминки 
Кой о чем, начистоту, 
Делал с помощью дубинки 
Дома, в дружеском быту. 
  
Пред законом исполина 
Все стояли на ряду; 
Сын преступен - он и сына 
Предал смертному суду. 
  
А под совести порукой 
Правдой тычь не в бровь, а в глаз, 
И, как Яков Долгорукой, 
Смело рви царев указ! 
  
Царь вспылит, но вмиг почует 
Силу истины живой, - 
И тебя он расцелует 
За порыв правдивый твой. 
  
И близ жаркой царской груди 
Были люди хороши, 
Люди правды, чести люди, 
Люди сердца и души: 
  
Друг - Лефорт, чей гроб заветный 
Спрыснут царской был слезой, 
Шереметев - муж советный, 
Князь Голицын - боевой, - 
  
Князь Голицын - друг победам, 
Личный недруг Репнину, 
Пред царем за дело с шведом 
Тяжко впавшему в вину. 
  
Левенгаупта без пощады 
Бьет Голицын, весь - война. 
«Князь! Проси себе награды!» 
- «Царь, помилуй Репнина!» 
  
Царь с Данилычем вел дружбу, 
А по службе - всё в строку, 
Спуску нет, - сам начал службу 
Барабанщиком в полку. 
  
Под протекциею женской 
Не проскочишь в верхний сан! 
Царь и сам Преображенской 
Стал недаром капитан. 
  
Нет! - Он бился под Азовом, 
Рыскал в поле с казаком 
И с тяжелым и суровым 
Бытом воина знаком. 
  
Поли воинственной стихии, 
Он велел о той поре 
Только думать о России 
И не думать о Петре. 
  
И лишь только отвоюет - 
Свежим лавром осенен, 
Чинно князю рапортует 
Ромодановскому он. 
  
И, вступая постепенно 
В чин за чином, говорил: 
«Князь-де милостив отменно, 
Право, я не заслужил». 
  
В это время Русь родная, 
Средь неведения тьмы, 
Чернокнижье проклиная, 
Книг боялась, как чумы, 
  
Не давалась просвещенью, 
Проживала как пришлось 
И с славянской доброй ленью 
Всё спускала на авось, - 
  
И смотрела из пеленок, 
Отметаема людьми, 
Как подкинутый ребенок 
У Европы за дверьми. 
  
«Как бы к ней толкнуться в двери 
И сказать ей не шутя, 
Что и мы, дескать, не звери, - 
Русь - законное дитя! 
  
Как бы в мудрость иноземнее 
Нам проникнуть? - думал он. - 
Дай поучимся у немцев! 
Только первый шаг мудрен». 
  
Сердце бойко застучало - 
Встал он, время не губя: 
«На Руси всему начало - 
Царь, - начну же я с себя!» 
  
И с ремесленной науки 
Начал он, и, в деле скор, 
Крепко в царственные руки 
Взял он плотничий топор. 
  
С бодрым духом в бодром тела 
Славно плотничает царь; 
Там успел в столярном деле, 
Там - глядишь - уж и токарь. 
  
К мужику придет: «Бог помочь!» 
Тот трудится, лоб в поту. 
«Что ты делаешь, Пахомыч?» 
- «Лапти, батюшка, плету, 
  
Только дело плоховато, - 
Ковыряю как могу, 
Через пятое в десято». 
- «Дай-ка, я те помогу!» 
  
Сел. Продернет, стянет дырку, - 
Знает, где и как продеть, 
И плетет в частоковырку, 
Так, что любо поглядеть. 
  
В поле к праздному владельцу 
Выйдет он, найдет досуг, 
И исправит земледельцу. 
Борону его и плуг. 
  
А на труд свой с недоверьем 
Сам всё смотрит. «Нет, пора 
Перестать быть подмастерьем! 
Время выйти в мастера». 
  
И, покинув царедворский 
Штат, и чин, и скипетр свой, 
Он поехал в край заморский. 
«Человек-де я простой - 
  
Петр Михайлов, плотник, слесарь, 
Подмастерье», - говорит. 
А на царстве там князь-кесарь 
Ромодановский сидит, 
  
Федор Юрьич. - Он ведь спросит 
От Петра и то и се, - 
И рапортом он доносит 
Князю-кесарю про всё. 
  
«Вот, - он пишет, - дело наше 
Подвигается, тружусь, 
И о здравье Вашем, Ваше 
Я Величество, молюсь». 
  
И припишет вдруг: «Однако 
Всё я знаю, не дури! 
Не грызи людей, собака! 
Худо будет, князь, смотри!» 
  
Навострившись у голландцев, 
Заглянув и в Альбион, 
У цесарцев, итальянцев 
Поучился также он. 
  
Стал он мастер корабельный, 
И на всё горазд притом: 
Он и врач довольно дельный, 
И хирург, и анатом, 
  
Физик, химик понемногу, 
И механик неплохой, - 
И в обратную дорогу 
Снарядился он домой. 
  
Для уроков же изустных, 
Что он Руси дать желал, 
Он учителей искусных 
Ей из-за моря прислал. 
  
Полно втуне волочиться! 
Дворянин! Сади сынка 
Букве, цифири учиться, 
Землемерию слегка! 
  
Только все успехи плохи 
И ученье ни к чему. 
Русский смотрит: скоморохи 
В немцах видятся ему, - 
  
И учителям не хочет 
Верить, что ни говори, 
Немец, думает, морочит: 
Все фигляры! штукари! 
  
Всё в них странно, не по-русски. 
Некрещеный всё народ! 
Нос табачный, платья узки, 
Да и ходят без бород. 
  
Как им верить? Кто порука? 
И - не к ночи говоря - 
Козни беса - их наука! 
Изурочили царя. 
  
И державный наш работник 
Посмотрел, похмурил взор, 
Снова вспомнил, что он плотник, 
Да и взялся за топор. 
  
Надо меру взять иную! 
Русь пригнул он... быть беде! 
И хватил ее, родную, 
Топором по бороде: 
  
Отскочила! - Брякнул, звякнул 
Тот удар... легко ль снести? 
Русский крякнул, русский всплакнул: 
Эх, бородушка, прости! 
  
Кое-где и закричали: 
«Как? Да видано ль вовек?» 
Тсс... молчать! - И замолчали - 
Что тут делать? - Царь отсек. 
  
И давай рубить он с корня: 
Роскошь прочь! Кафтан с плеча! 
Прочь хоромы, пышность, дворня! 
Прочь и бархат и парча! 
  
Раззолоченные тряпки, 
Блестки - прочь! Всё в печь вались! 
Скидывай собольи шапки! 
Просто - немцем нарядись! 
  
Царь велел. Слова коротки. 
Простоты ж пример в глазах; 
Сам, подкинув он подметки, 
Ходит в старых сапогах. 
  
Из заветных, тайных горниц, 
Из неведомых светлиц 
Вывесть велено затворниц - 
И девиц, и молодиц. 
  
В ассамблею! - Душегрейки 
С плеч долой! Таков приказ. 
Страх подумать: белы шейки, 
Белы плечи напоказ! 
  
Да чего? - Полгруди видно, 
Так и в танец выходи! 
Идут, жмурятся... так стыдно! 
Ручки к глазкам - не гляди! 
  
А приказу всё послушно. 
Женки слезы трут платком, 
Царь же потчует радушно 
Муженьков их табаком. 
  
Табакерки! Трубки! - В глотку 
Хоть не лезет, а тяни! 
Порошку возьми щепотку - 
В нос пихни, нюхни, чихни! 
  
Тянут, нюхают. Ну, зелье! 
Просто одурь от него. 
Эко знатное веселье! - 
А привыкнешь - ничего - 
  
Сам попросишь. - В пляс голландский, 
Хоть не хочется, иди! 
Эй ты там, сынок дворянский! 
Выходи-ка, выходи! 
  
«Lieber Augustin» {*} - по звуку 
{* «Милый Августин» (нем.). - Ред.} 
На немецкий лад кружи! 
Откружил - ступай в науку! 
А научишься - служи! 
  
Мало дома школьных храмин - 
За границу поезжай! 
А воротишься - экзамен 
Царь задаст, не оплошай! 
  
Сам допросит, выложь знанья - 
Цифирь, линии, круги! 
А не сдержишь испытанья - 
И жениться не моги! 
  
Не позволит! - Оглянулся: 
Он уж там - и снова весь 
Мысль и дело, - покачнулся, 
Задремал ты - он уж здесь. 
  
Там нашел он ключ целебный, 
Там - серебряный рудник, 
Там устроил дом учебный, 
Там богатств открыл родник, 
  
Там взрывает камней груду, 
Там дворян зовет на смотр, - 
А меж тем наука всюду, 
И в науке всюду Петр - 
  
Рыщет взглядом, сводит брови... 
Там - под Нарвой храбрый швед 
Учит нас ценою крови 
Трудной алгебре побед. 
  
Научились. Под Полтавой 
Вот он грозен и могуч! 
Голос - гром, глаза - кровавый 
Выблеск молнии из туч. 
  
Враг разбит. Победа наша! 
И сподвижник близ него - 
Князь Данилыч Алексаша, 
Славный Меншиков его. 
  
От добра пришлось и к худу: 
Смелый царь вступил на Прут, 
И - беда случись: отвсюду 
Злые турки так и прут. 
  
Окружили. Дело круто. 
Торжествует сопостат, - 
И Великий пишет с Прута 
В свой встревоженный Сенат: 
  
«Не робеть! - Дела плохие. 
Жизнь Петру недорога. 
Что тут Петр? Важна Россия. 
Петр ей так, как вы, слуга. 
  
Только б чести не нарушить! 
Против чести что коль сам 
Скажет Петр - Петра не слушать! 
То не царь уж скажет вам. 
  
Плен грозит. За выкуп много 
Коль потребуют враги - 
Не давать! Держаться строго! 
Деньгу крепко береги!» 
  
Но спасает властелина 
И супруга своего 
Черна бровь - Екатерина, 
Катя чудная его. 
  
Хитрый путь она находит, 
Клонит к миру визиря 
И из злой беды выводит 
Изумленного царя. 
  
Гнев ли царский на раската, 
Царь Данилычем взбешен, - 
Казнь ему! Данилыч к Кате, 
Та к царю - и князь прощен. 
  
Раз, заметив захолустье, 
Лес, болотный уголок, 
Глушь кругом, - при невском устье 
Заложил он городок. 
  
Шаток грунт, да сбоку море, 
Расхлестнем к Европе путь! 
Эта дверь не на затворе. 
Дело сладим как-нибудь. 
  
Нынче сказана граница, 
Завтра - срублены леса, 
Чрез десяток лет - столица, 
Через сотню - чудеса! 
  
Смерть смежила царски очи, 
Но бессмертные дела, 
Но следы гигантской мочи 
Русь в наследье приняла. 
  
И в тот век лишь взор попятишь - 
Всё оттоль глядит добром, 
И доселе что ни схватишь - 
Откликается Петром, - 
  
И петровскую стихию 
Носим в русской мы крови 
Так, что матушку Россию 
Хоть «Петровией» зови! 
  
А по имени любовно 
Да по батюшке назвать, 
Так и выйдет: «Русь Петровна», - 
Так извольте величать! 
  
Всюду дум его рассадник, - 
И прекрасен над рекой 
Этот славный «Медный всадник» 
С указующей рукой. 
  
Так державно, так престольно 
Он глядит на бег Невы, 
Что подходишь - и невольно 
Рвется шапка с головы. 
  
Под стопами исполина 
Золотые письмена 
Зри: «Петру - Екатерина» - 
И пойми: Ему - Она! 
  
И, на лик его взирая, 
С сладким трепетом в груди, 
Кончи: «Первому - Вторая» - 
И без шапки проходи! 
  
          1855