Сон о доме
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу…
Данте Алигьери
Земную жизнь пройдя до половины,
а если честно, то поболе чем,
в тот ветхий дом из самана и глины,
я сунулся неведомо зачем.
На стенах – латки рыжих фотографий,
что поновей и те, что сняты встарь –
обрывки жизней, судеб, биографий,
положенные кем-то на алтарь.
– Кто вы такие, как на свете жили? –
я вопросил, глупец, и мне в ответ
клубы взметнулись вековечной пыли
и полыхнул в глаза нездешний свет,
и предо мной предстал подобьем чуда
старинный шкаф, невидимый досель,
и ужасом повеяло оттуда,
и двери взрывом сорвало с петель.
И моему испуганному взору
скелет в шкафу явился и изрёк:
– Зачем ты здесь, зачем в ночную пору
меня сюда из прошлого извлёк?!
Ах, знать желаешь, как мы жили-были…
Да, в общем, мы такие же, как вы:
работали, творили, пели, пили,
по пьяни куролесили, увы,
любили, но случалось, предавали
любовь свою, летя на ложный свет,
давали жизнь, но также отбирали –
не зря в шкафу доселе мой скелет.
Но кто виновен здесь, а кто невинен,
не спрашивай и ноги уноси!
Земную жизнь пройдя до половины,
в шкафы не суйся. Боже упаси…
Притча
Давным-давно в одном из сёл,
в каком не назову,
стоял на привязи осёл
и мирно ел траву.
Шёл мимо бес – исчадье зла,
вместилище грехов,
он взял и отвязал осла,
рыгнул и был таков.
Осёл – он тот ещё урод,
ему сам чёрт не брат,
залез в соседский огород
и лопал всё подряд.
Хозяйка, видя тот урон,
обиды не снесла,
осла огрела топором –
и нетушки осла.
Сей факт хозяина осла
ужасно разозлил,
он снял ружьё и два ствола
в соседку разрядил.
Взъярилась мужнина душа,
стал свет ему не мил,
и он в ответ из калаша
соседа завалил.
Почил папаша вечным сном,
а дети – два юнца –
сожгли дотла убийцы дом
в отместку за отца.
Сосед, узрев сгоревший кров,
воскликнул «караул!»
и в дверь детишкам (кровь за кровь)
гранату зашвырнул.
Рыдмя рыдает всё село
у вырытых могил:
– Зачем ты, бес, такое зло
над нами учинил?
– Уймите свой базар-вокзал! –
лукавый им сказал. –
Осла я только отвязал,
я только отвязал…
Пока ещё…
Как там у Булгакова: «Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!»
30 июля я, будучи у друзей в гостях, поскользнулся в ванне и ударился о бортик головой. В итоге – кровь фонтаном и 5 швов. На счастье, удар пришёлся чуть выше и правее основания черепа, иначе б… К сему приключению я отнёсся с юмором и напуганных друзей зело веселил. На что мой товарищ пророчески изрёк: «Тебе это пойдёт пойти на пользу – напишешь стих…» Он оказался прав. Правда, образовался не стих, а целый цикл, точнее, циклик… О бренности жизни никогда ведь не грех подумать?
1. К поэтам
Пока ещё мир не сошёл с ума
взаправду и окончательно,
пока зима – это только зима,
простая зима –
не ядерная,
давайте не будем её торопить,
давайте не будем истошно вопить,
давайте не будем друг друга топить.
Быть может,
поможет…
2. Поэт на склоне лет
Молью и жизнью побитый чудак,
местный лесок возлюбя,
где немцы выгуливают собак,
там я выгуливаю себя,
но без намордника и не на поводке –
свобода превыше всего…
Впрочем, с мобильником в левой руке,
кто же теперь без него?
3. Последний поцелуй
Быть или не быть,
вот в чём вопрос…
В. Шекспир
Камни лет вчерашних
время собирать,
помереть не страшно –
страшно умирать,
лёжачи в постели,
долькою ума
мыслить еле-еле,
слов не понима…
Раз при сей оказии
«быть» не есть вопрос –
бабу Эвтаназию
лобызнуть взасос
и покинуть с хохотом
милый сердцу край.
Говорят, весёлым – там
Бог дарует рай.
4. Друзьям
(автоэпитафия)
Вдруг случится такая фигня,
на моей соберётесь вы тризне,
на поминки не ждите меня –
их не очень любил я при жизни.
О поэте N
Осознав бытия скоротечность,
ощутив свою бренность, пиит,
зацепиться строкою за вечность,
на последнем витке норовит.
Но, усевшись за стол впопыхах,
он вселенскою злобою пышет,
столько жёлчи в евонных стихах,
будто гноем он собственным пишет.
Поэту N ответ на привет
Я ведь не политик, а фонетик:
Слышу звон – и маюсь до зари…
О. Бешенковская
Ты, себя узнав, ответил мне,
что я поц, далёкий от политики,
и твоя поэма о войне
вне моей сопливо-гнусной критики.
Чтό тебе писать, не мне решать,
я же о другом твержу, мой светик!..
Я ведь не политик, а эстетик:
чую смрад – и не могу дышать.
Наоборотная сказка
Нашла мышка рукавичку, стала там жить.
Набилось в неё народу – от комара до волка.
Всё бы ничо, да впёрся туда медведь.
Тут рукавичке и...!
Синопсис русской сказки «Рукавичка»:
Нельзя в России никого будить...
Н. Коржавин
Возле леса невеличку
обронил дед рукавичку.
Увидал её Медведь:
– Не тесней берлоги ведь!
Притащил туда кровать,
стал там сладко почивать.
Только вскоре заскучал,
друга Серого позвал.
Волк в застольях знает толк –
стол и стулья приволок,
стали жить да поживать,
по субботам пировать.
А потом друзья Лисичку
пригласили в рукавичку
ненадолго погостить,
та, глядишь, осталась жить.
Мимо пробегал Зайчишка
– Это ж надо – рукавишка!
Попросился погостить
и, глядишь, остался жить.
Занесло певунью Птичку
в непогоду в рукавичку,
в ней гнездо решила свить
и, глядишь, осталась жить.
Под конец примчалась Мышка:
– Это ж надо – рукавишка!
Почему б не погостить?
И, глядишь, осталась жить.
Так и жили, так и были,
дни мелькали, годы плыли
в повседневной суете,
в повсеместной пахоте.
Но, увы, дома из ваты
темноваты, тесноваты,
оттого в них индивид
не свободен от обид,
и в нём зреет исподволь
тяга к свету, жажда воль.
И однажды из пруда
прилетел комар туда –
стал пискун зверей кусать,
сна и отдыха лишать.
С недосыпу наши звери
не на шутку озверели,
разругались в пух и в прах,
разодрались – просто страх!
Затрещала рукавичка,
развалилась невеличка,
что осталось от неё,
растащило вороньё…
Каждый зверь себе потом
на свой лад построил дом
средь лесов, полей и гор.
Кто-то проклял рукавичку,
кто-то с грустью невеличку
вспоминает до сих пор.
Я кормлю голубей
В Германии кормление городских
голубей, мягко говоря,
не приветствуется.
Здравствуй, брат-воробей,
мой салют вам, синички-сестрички!
Я кормлю голубей
по оставшейся с детства привычке.
У чужих сизарей
до смешного знакомые лица…
Не элитных кровей
обзываемых «грязною птицей»,
возлюбивших страну,
где в фаворе и звери, и гады,
им не то чтоб войну
объявили, но явно не рады.
Ты прости, воробей,
без обид, дорогая синица, –
я кормлю голубей,
им труднее, чем вам, прокормиться.
Да, природа – не храм,
да, спасти всех – надежда пустая.
Но когда по утрам
за окном голубиная стая…
Уйдя с приятельской пирушки…
Петру Абрамову
Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры… то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство.
А.С. Пушкин. Из письма к Вяземскому. 1826 г.
Уйдя с приятельской пирушки,
на берегу пустынных волн
невыездной отказник Пушкин
сидел, печальных мыслей полн.
Ему хотелось за границу –
в Париж, в Берлин et cetera…
Чёрт догадал его родиться
в стране нелёгкой для пера.
Он ощущал себя на взлёте,
ему сверлила мысль висок,
что хорошо бы с Кюхлей к Гёте
зайти хотя бы на часок –
по счастью, этот старец мудрый
пока при силе и живой…
Поэт озяб. Клубилось утро
сырым туманом над Невой.
…Его в Михайловское вскоре,
как думал он, ему на горе,
сошлют на парочку годов,
и там он, сидючи в затворе,
с другой невыездностью в споре
на радость нам напишет море
поэм, трагедий и стихов*...
___________
* В Михайловском Пушкиным создано около ста произведений. В том числе: трагедия «Борис Годунов», с конца 3-й и по начало 7-й главы романа «Евгений Онегин», поэма «Граф Нулин», окончена поэма «Цыганы», задуманы «Маленькие трагедии», написаны такие стихотворения, как «Деревня», «Пророк», «Я помню чудное мгновенье», «Вновь я посетил» и многие другие.
Фантазия на тему
Это было давно, но в самом деле.
Жил-был у Тани попугай Гоша. Умненький был.
Ничья рука не могла приманить его.
Вылетал из клетки и садился только на её руку,
перебирался на локоть и долго мог так сидеть,
пока рука не уставала...
Татьяна Ивлева. «Правдивая история»
Когда я весь умру, тебя я огорошу
явлением своим – мне это по плечу:
возьму и воплощусь я в попугая Гошу
и под окно твоё однажды прилечу.
Я постучу в стекло и попрошу: «Хозяйка,
мне фортку отвори и руку протяни!»
И будем мы, как встарь, с тобой общаться, Танька,
и даже ближе, чем в прижизненные дни…
К N.N.
1. Ахтунг!
О, вечно нежданная старость,
о, смутная эта пора!
В ней знак, что немного осталось,
намёк неприкрытый – пора…
Но ты беззаботно гарцуешь
на молью побитом коне,
и с девой привычно флиртуешь
с безусым юнцом наравне.
А этого делать не надо б:
коварен у жизни расклад,
тут, друже, таится засада –
опаснейшая из засад,
где можно случайно разбиться
о девичий взгляд из-под век,
и глупо, по-детски влюбиться –
до слёз, безнадёжно, навек.
2. Пара пустяков
Вправду, не для виду,
я и есть таков:
мне простить обиду –
пара пустяков.
Отчего ж безбожно
так саднит в груди?
Да, простить несложно,
а забудь поди…
3. Такая беда
Когда Вам бывает особенно плохо
или даже хорошо не совсем,
я знаю, что утром у моего порога
Вы будете с Вашим наболевшим со всем.
Наливаю Вам водки, кормлю супом,
отправляю, захмелевшую, спать,
и тихо тащусь над собою глупым,
за то, что не люб Вам, но смею мечтать…
Проснётесь – в постель кофейку Вам покрепче,
вдвоём Ваших бед размотаем клубок,
признаетесь, стало немного полегче,
а это немало – полегче чуток.
Я знаю, однажды уймётся тревога,
к Вам счастье придёт не на миг – навсегда,
и больше мне Вас не встречать у порога –
не делятся счастьем… Такая беда.
4. Невозможно
Коготок увяз – всей птичке пропасть.
Пословица
То сжимается сердце тревожно,
то от счастья пускается в пляс.
Не любить мне тебя невозможно,
разлюбить мне тебя невозможно –
коготок бестолковый увяз.
5. Казнить нельзя помиловать
Любовь подарком неба нам
свалилась с высоты.
«А ничего и не было…», –
назавтра скажешь ты.
Да как же так, любимая,
да что это с тобой?
Казнить нельзя, помилуй мя!
А море, а прибой,
а сброшенное платье,
на пляже на бегу,
а грешные объятья
на сонном берегу,
а горькое прощание –
аж сердце на куски,
а помнить обещание
до гробовой доски?
Сто лет живу на свете я,
но тупо всякий раз
там пестую трагедию,
где корчит рожи фарс.
Нас больше, нас может быть шестеро
Нас мало, нас может быть трое.
Б. Пастернак
Нас много. Нас может быть четверо.
А. Вознесенский
Нас больше, нас может быть шестеро.
Эпохе в скрипучие шестерни
нас волей судеб занесло.
Мы мятыми были и клятыми,
но не были всмятку размятыми –
с рождением нам повезло.
Содружество наше строптивое
изведало время счастливое –
нам Бог даровал передых
от мора, от хлада, от глада,
от двух революций, от кряду
двух гибельных войн мировых.
Считалось: всё это изведали
отцы наши с нашими дедами
за тяжких грехов перебор,
а дети, а внуки, а правнуки –
ни в чём не повинные гаврики –
не лягут под этот топор.
Но, видно, и мы насвинячили,
но, видно, и мы накосячили,
на Божию кару вполне –
грозя окончанием света,
вот-вот запылает планета,
скукожась в последнем огне…
Меня мои внуки спросили:
– Мы эту беду пересилим
иль всем не сносить головы?
А я, убелённый сединами,
а я, умудрённый морщинами,
ушёл от ответа, увы.
Юбилейное
Ни регалий, ни званий…
Но зато у меня
сто стихов без названий,
без прикрас и вранья.
Не бунтарской закваски,
но строптивый вассал,
я стихи по указке
никогда не писал:
ни про «верность дороги»,
ни про «звёзды Кремля»,
ни про «совесть эпохи»,
ни про «добычь угля» …
Не с того ли негусто
у меня в рюкзаке?
Но зато и не грустно,
что взошёл налегке
сквозь метель и обвалы
на седой перевал.
Больно? Больно бывало.
Счастлив? Счастлив бывал.
По друзей моих мненью,
не способных на лесть,
два иль три откровенья
в рюкзаке моём есть.
Ради этого стоило
тратить дни и года
и Пегаса из стойла
выводить иногда.
© Владимир Авцен, 2016–2024.
© 45-я параллель, 2025.