Виталий Проценко

Виталий Проценко

Четвёртое измерение № 20 (332) от 11 июля 2015 г.

Подборка: Безамурье

Песня зайца

 

И чего я не знавал? –

Больше многого.

Кто меня не убивал,

Длинноногого?

 

И чего я не слыхал?

«Залпом – бух его!

Бей – пока бежит, нахал, –

Длинноухого!»

 

Для меня была Земля

Меньше острова:

Все охотились, паля

В куцехвостого.

 

Пролетал я сквозь репей,

Как метелица,

Хоть бывал и не глупей

Тех, кто целится.

 

Я внушал им из травы:

«Что ж вы, дяденьки?!

Я ведь тоже, как и вы,

Богом даденный…

 

Лучше, чтоб другою шли

Вы дорогою…

Я, хоть тоже сын Земли, –

Вас не трогаю.

 

Дома ждёт меня родня,

Неказистого…

Что ж вы травите меня

Так неистово?

 

Или нет своих детей?

Сами тигры ли?

Что ж гуманнее затей

Вы не выбрали?»

 

Им слова мои – что блажь.

Злость – наводчица!

У охотников кураж –

Крови хочется.

 

Разом все приклад к плечу –

Замечательны!

Но играть я не хочу

Роль зайчатины.

 

И растаял я вдали

Зайцем во поле…

Как меня ни стерегли,

А прохлопали.

 

Небо и земля

 

Королеве парию

Не видать в тени.

Ведь с моею харею

О любви ни-ни…

 

От восторга «ахаю»,

Вам дарю стихи.

Но с моею ряхою

Только в пастухи…

 

Вы повадкой гордою

Ангелу сродни,

А с моею мордою –

Хлев да трудодни…

 

К Вашему подножию

Я припасть бы рад, –

Но с моею рожею

Не в калашный ряд…

 

Зря таращу зенки, но

Невдомёк зрачку:

Шапка-то не Сенькина,

Шест не по сверчку…

 

Безамурье

 

У Амура у стрелка

Очень твёрдая рука:

Что ни выстрелит – подцепит

Дуру или дурака.

У Амура у стрелка

Сбоев не было пока:

Он в сердца любви стрелою

Бил всегда наверняка.

Но с недавних пор Амур

Необщителен и хмур:

Так увлёкся он стрельбою,

Что его приметил МУР.

Заприметили, пасли,

На Лубянку привезли

И по крыльям сапогами –

Мол, начальников не зли.

Вызывали по ночам,

Придирались к мелочам:

Дело мокрое пришили –

Вон – де – стрелы и колчан.

Дело шло туда-сюда,

Докатилось до суда.

В общем, думали, как лучше –

Получилось, как всегда.

Человечества река

Без любви течёт века,

А Амур сидит на зоне

До последнего звонка.

 

Солидарность

 

По тропке, среди трав пролегшей узко,

На краешке забытого села

Размеренно бродила трясогузка

И тем, чем ей положено, трясла.

 

А к трясогузке подбиралась кошка,

Сверкая хищно яхонтами глаз:

Хотелось ей сейчас поесть немножко,

И птичка ей была бы в самый раз.

 

В события вмешалась вдруг ворона –

Над кошкой прошмыгнула в вираже,

И показала птичья оборона,

Что кошке не позавтракать уже.

 

А я, как наблюдатель посторонний,

Следил за этим, растопыря рот,

И бурно аплодировал вороне:

У нас, людей, ведь всё наоборот.

 

Трагик

 

Меня всегда актёры потрясали

Своей невероятною игрой:

На сцене шла трагедия, а в зале

Я умирал с героями порой.

 

Я верил всхлипу, скорби, боли, стону,

Я верил в зло, в истерику любви…

Когда душил Отелло Дездемону,

Я, помню, крикнул мавру: «Не дави!»

 

Мавр всё проделал, как необходимо,

Но мой порыв оплачен был сполна,

Когда в конце, жива и невредима,

На сцене долго кланялась она.

 

В печальной самой повести на свете,

От предвкушенья страшного дрожа,

«Она жива!» – кричал я о Джульетте,

Но не спасал Ромео от ножа.

 

Я так рыдал! Мне было, бедных, жаль их…

Не так героев, как актёров трупп –

Все очень лихо смерть изображали.

Шекспир же труп накладывал на труп…

 

Но вот однажды, пробудившись рано,

В пути на кухню, сонный и нагой,

Я на полу увидел таракана…

И – «хлоп!» его обутою ногой!

 

Когда я поднял ногу с таракана,

Он был холодным, плоским, как пятак,

И сохранял недвижность истукана.

Ну, кто мог знать, что что-то здесь не так?

 

Каков актёр! Присвоить можно смело

«Народного» … Гляжу со всех сторон:

Глаза, усы – в нём всё оцепенело

В покорном ожиданье похорон.

 

Чтоб веник взять, едва открыл я двери,

Как он шмыгнул под стол – и был таков…

Я с той поры трагедиям не верю.

Напиться яду? – Пара пустяков.

 

Недремлющее Око

 

Летаю я то низко, то высоко,

То в близкой, то в далёкой стороне, –

Следит за мной недремлющее Око –

Я чувствую сверло его в спине.

 

Во все глаза следит за каждым шагом.

Меня не скроют ни стена, ни лаз…

За мной, чтоб всё заканчивалось благом,

По мненью Ока, нужен глаз да глаз.

 

Живу, с собою то мирясь, то ссорясь,

Не вождь идейный, но и не бандит.

Но Око, неусыпное, как совесть,

За мной, как за зеницею, следит.

 

А если пропаду я раньше срока,

Чтоб сбросить беспощадный этот гнёт,

Бесстрастное недремлющее Око,

Наверное, и глазом не моргнёт.

 

Шатун

 

Когда измотанный, но строгий,

Взглянуть решив на медвежат,

Я прихожу к своей берлоге

Увидеть, как они лежат

 

И держат сладенькие лапы,

Как будто взрослые, во рту –

Печалюсь: плохо им без папы,

И мне без них невмоготу.

 

Но с каждым годом всё капризней

Была медведица моя.

Я убежал от этой жизни.

Прощай, любовь. Прощай, семья.

 

Мне ни к чему семья другая –

Я сам не свой в кругу ином.

Теплом берлог пренебрегая,

Я стал медведем–шатуном.

 

С тех пор голодный, злой и нищий,

Уныло обхожу тайгу.

С утра до ночи – поиск пищи…

Забыть о прошлом не могу.

 

И потому гостей двуногих

Я рву, как память сердце рвёт:

От них метнулся к нам в берлоги

Кошмар по имени «Развод».

 

Solo

 

Я один – и этим интересен

Тем, кто сам покуда одинок.

Вам чего: стихов, рисунков, песен?

Нет того, чего бы я не мог.

Чувств ко мне протягивайте нити,

Липните, как жвачка к сапогу…

А-а? Любить? Ну, тут уж извините –

Тут – что не могу, то не могу.

 

Ремесло

 

Как ни нашёптывала Муза:

«Твори, выдумывай, верши», –

Всё шло от головы, от пуза,

Но очень редко от души.

 

Я не стыжусь твердить об этом,

Что бился рыбою об лёд,

Намереваясь быть поэтом,

Но, как и прежде, – рифмоплёт.

 

Про ритм и рифму памятуя,

Пахал усердно их межу.

А потому стихи плету я

Как будто веники вяжу.

 

Но птицей низкого полёта

Мне было долей суждено:

Как ни паши – из рифмоплёта

Поэт не выйдет всё равно.

 

Я тщусь ползти к Парнасу ближе,

Да жаль – дорога неверна.

Мои стихи Пегас оближет

И тут же сплюнет: нет зерна!

 

Когда б сумел я без притворства

Творить хотя б немного лет,

То превратился б в стихотворца,

Что, впрочем, тоже не поэт.

 

Лебединая неверность

 

На пруду по-осеннему тихо

И, едва не прощально, тепло.

Одиноко плывёт лебедиха,

Жёлтый клюв положив на крыло.

 

Лишь вчера в небе льдинкой растаял

Самый нежный и преданный друг.

Лишь вчера лебединая стая

Из пруда улетела на юг.

 

Лебедиха хотела за нею

И рвалась, но взлететь не смогла.

С приближеньем зимы всё больнее

Ноет рана на сгибе крыла.

 

Лебедиха плывёт одиноко…

Круг, другой, снова круг, снова круг…

В ослепительный рай Ориноко

Улетел самый преданный друг…

 

Мы любимых любить не обяжем.

Наши чувства лишь с нами умрут.

Засыпает под пухом лебяжьим

Потемневший от осени пруд.

 

Заповедь

 

Не сотвори себе кумира,

За пустяки не возвеличь,

Меча в сердца и уши мира

Любви и преданности клич.

 

Не принуждай к елею лиру,

Не дай из струн верёвки свить.

Учти, что павшему кумиру

Ближайших свойственно давить.

 

Улитка

 

Моя одинокая келья –

Мой тихий спасительный кров,

Где кисну в сиропе безделья,

Далёкий от битв и пиров.

 

Снаружи свершаются драмы,

Взрываются ядра планет.

Но крепко оконные рамы

Застёгнуты на шпингалет.

 

Пусть где-то наполнились кубки,

Пусть где-то скрестились мечи, –

В спокойной своей душегубке

Я сны ворошу на печи.

 

Поплавок

 

Меня жевали и глодали,

Не вынув жил.

Меня подохнуть убеждали,

А я всё жил.

 

Меня вязали и бросали

В девятый вал.

Меня терзали и кромсали,

А я всплывал.

 

Меня давили и душили:

Не горячись!

Мне постоянно дело шили,

А я был чист.

 

Всё ждали: в годы молодые

Остерегусь.

Но, выбираясь из воды, я

Был сух, как гусь.

 

Меня на части разрывали

И соль – в надрез.

Иной бы выдержал едва ли.

А я воскрес.

 

Я научился плавать в стиле

«Нырок – кивок».

И жил, хоть мстили мне и льстили,

Как поплавок.

 

Звездопад

 

Ежевечерне залетая

В моё открытое окно,

Звезда шептала золотая,

Что влюблена в меня давно,

 

Что нет больнее огорчений,

Чем стыть в холодной вышине,

И потому ежевечерне

Она спускается ко мне…

 

Хоть на меня взглянуть украдкой,

Поскольку жить несносно без.

И всякий раз для встречи краткой

Звезда срывается с небес.

 

Она б и жить хотела вместе –

Иначе от любви сгорит…

Итак, на мой ковёр туркменский,

Дымясь, упал метеорит.

 

А я сказал, ковёр латая

И часто кашляя в дыму:

«Будь ты хоть трижды золотая –

Но мне спокойней одному».

 

* * *

 

Мне дали восемь лет за контрабанду.

Был приговор суров, но справедлив.

Я к чуждым берегам не гнал шаланду,

Поверх неё товару навалив.

 

Я не пытался, обойдя законы,

Таможне лгать себе же на беду,

В трусах супруги вывозить иконы

И выезжать с брильянтами в заду.

 

Я фолиантов редкие страницы

Не прятал в темноте двойного дна.

Меня остановила на границе

Моя же, вдруг прозревшая, страна.

 

«Куда ты прёшь? – страна меня спросила, –

Почто бросаешь кровное жильё?

Ведь ты в своей особе, вражья сила,

Увозишь достояние моё!»

 

Что восемь лет? Для вечности – мгновенье.

В тюрьме я вспоминаю счастье дня,

Когда, лишив затменья и забвенья,

Моя страна заметила меня.

 

Нечаянная встреча

 

Как-то раз в отеле в Туле

В холле я сидел на стуле.

Вижу вдруг: напротив в кресле

Развалился Элвис Пресли.

 

Я на стуле закачался:

Я-то думал – он скончался,

И дрожа спросил у Пресли:

– Неужели вы воскресли?

 

Элвис в кресле зашатался –

До того расхохотался,

И сказал мне этот «Пресли»:

– Объясню, поймёте если.

 

Мы с артистом в самом деле

Различимы еле-еле,

Но припомню я едва ли,

Чтобы мёртвые вставали.

 

А потом... Рехнулись, что ли?

Элвис Пресли? В Туле? В холле?