Виктор
Волков

Тук-тук

Часть сердца – для одной просторной клетки, для камеры пустой – другая часть, остатки – в дар пойдут могильным склепам, пускай пульсируют прямо сейчас. Вы слышите? – тук-тук! – тук-тук ещё раз, – сверяйте прихоти кардиограмм, – я чувствую себя незащищённым, нет ритма, всюду пусто: тут и там. И тут и там – тук-тук! – нет, показалось, я всё раздал, весь пуст я изнутри, вот только почему дрожу, как заяц? – уходит в пятки что-то: брат, замри! Я замер – тук! – ещё раз: тук! – но как же? откуда это странное тук-тук? кто выручит? кто, наконец, подскажет, зачем колотит так: и там и тут?

* * *

Я точно так же с грязью смешан, как и любой другой, кто здесь дышать пытался ветром свежим, на облака мечтал залезть. Один в один, как все, испачкан волною хлюпающих луж, взволнованно пытаюсь к прачкам ворваться, словно бывший муж. Вокруг заляпанного зданья хожу в преддверье чистых рук, – в окошко мыло мне кидали, но им себя не ототру. Если б так просто можно было грязюку, въевшуюся внутрь, отмыть вот этим самым мылом за пару лет или минут. Нет, я в окно гляжу с надеждой на то, что впустят чукчу в дом, позволят грязную одежду от кожи отодрать с трудом. Но прачки облик мой чумазый не замечают, как назло, – быть может, нужно было сразу ударить кулаком в стекло? Мечтаю след свой, пусть такой хоть, оставить, если не судьба мне чистоту собрать по крохам, – а впрочем, лучше без следа. Да, так пускай – не вышел рылом, так и не лезь в калашный ряд: «Вам что?» – мне хрюшка дверь открыла и веником по морде: хряп!..

Зимняя сказка

Необходима страшная метель, безлюдье, полночь, роща в три берёзки, лошадка, что дотуда доберётся, и впереди мелькающая тень. Я в эту сказочность готов войти ежесекундно, только б не мешали, – позвольте лишь вздремнуть на полпути, слегка засомневаться на полшаге. Уж вздрогнул я, спустя привычный храп, с извечными тревожностями: «Кто тут?» – но в глубине души до смерти рад тому, что хруст мерещится и топот. Покрыта белым снегом вся земля, – тропинка впереди, по ней спускаться, – ещё мгновенье – и не будет сказка от надоевшей жизни исцелять. Та тень, что в чаще прячется, вон там, сгоревшая дотла в морозах жарких, ворчит: «И где ж ты без меня летал?», винит: «Не ври, ведь не за мной бежал ты!» Сейчас мы станем целым, да, одним, уступим снег взаправдашнему лету, – для нас палящие наступят дни, не будет шанса выбраться из склепа. Тогда скорей пусть исчезает всё, стирается волшебный сон, как не был, – ещё есть силы, чтоб разжечь костёр из пороха оставшегося снега. Мы обретём покой, ночная тень, в безумстве перекрещивая руки, – и пусть кострами страшная метель вокруг нас хоровод предсмертный крутит!..

* * *

Мне нужно голос вспомнить чей-то, нащупать ускользнувший взгляд, неосторожно сверить с чеком жизнь, сотню лет тому назад мелькнувшую в провалах сердца подобьем призрака в тени, – по родинкам, по заусенцам, по кепке, заслонившей нимб, перемахнуть через приметы, уйти корнями в клетку сна, пропасть и возвратиться мельком, минуя клички, имена, – припомнить всё необходимо до точки, до пылинки, до надежды, что вчера входила в окошко, перепутав дом.

* * *

Пропустил через себя взгляды всех идущих мимо и придумал сериал тёмной ночью у камина: «Человек идёт один, а ему навстречу толпы, те же толпы позади, – только всех он перетопал!..» Но как только я свой взгляд затворил, на тьму сошёлся, тут же все глаза подряд мне в ответ шепнули жёстко: «Друг, не мы навстречу шли, и не мы в хвосте топтались, – это был твоей души сбившийся с дороги танец!..»

* * *

Я – Микель Анджело в провинции, – передо мною полотно, куда всем краскам враз пролиться бы и глубоко залечь: на дно! Испепеляющими фресками вдаль уплывают все дома, – я вижу, как в окне потресканном ты смотришь на меня, одна. Ты, не сбываясь, удаляешься и прожигаешь мне нутро, – так в люльке в сон уходит лялечка, так без царя тоскует трон. Мы даже тут, в забытом городе, не можем вместе быть, вдвоём – настолько обошлось мне дорого сверхпромедление моё! Что ж, я Флоренцию здесь вскорости построю враз, на храме храм, – в моих словах ни капли гордости нет, по природе я не хам. Уж так судьбой с рожденья слажено, вглядитесь, вот на лбу печать: «Я – гениальный Микель Анджело!» – мне хочется всем закричать. Ведь что мне делать здесь, по правде-то, как не доказывать, в бреду, в глуши, вниманием обкраденной, что скоро всех я обойду? Не веришь ты, не верят прочие, не верю даже я, Господь, в свои же громкие пророчества, как в мир иной не верит плоть. Да, мне капеллою Сикстинскою сверкает небо иногда, – но челюстью язык свой стиснул я, и гибнет в немоте мой дар. Но ведь не зря ж Буонаротти я назвался перед всеми здесь, – услышишь меня, глухая Родина, я не погиб, я жив, я есть! Клянусь я, скоро будет выстроен мной самый пламенный Собор, – он куполами, словно искрами, зажжёт все звёзды над собой. Поверь и ты, во тьму пропавшая, и все, кто знал меня хоть миг, – способен мир взорвать, как башню я, во мне заложен динамит. Я – Микель Анджело в провинции, но приступаю к полотну, судьба мне вровень встать с провидцами, – нет, я с дороги не сверну. Вот кисть, вот слово, вот стамеска вам, – ещё чуть-чуть, недолго ждать, – ползёт к ногам моим жизнь мерзкая: «Фу! слюни подотри! лежать!»

Иная жизнь

Прислушивайся к визгам, хрипам, к истошным крикам, к шипениям, свистящим рыкам, ко ртам открытым, – к тому, что задевает слух твой (я сам как ухну! как ангелом ворвусь на кухню! как на пол рухну!) Запоминай малейший шёпот: вот здесь мышонок хвостом шевелит меж решёток, лепечет что-то, – а рядом, невзначай как будто, на наших буквах, свистит двойник твой, наглый бука, с барахты-бухты. Прислушайся, пойми, запомни: есть мир подпольный, он затопляем, словно пойма, безвредным пойлом, – полно в нём ёрзаний, рычаний, молитв печали, помалкиваний вслух ночами, вороньих чаек. Среди всего свой голос вспомнишь, он бдит, как сторож, – в забытый час, в глухую полночь, метнись на помощь, верни душе своей себя же, – пусть крепко свяжет вас, непохожих в чём-то даже, нить жёсткой пряжи. Так вот: верни себя немедля (сам не сумел я), услышь свой вопль беспримерный, восстань химерой, – никто не видит пусть, не слышит, не ждёт, не знает, – твой голос узаконит свыше: «ЕСТЬ ЖИЗНЬ ИНАЯ!»

* * *

Мне приснилось: душа умирала прямо в этой реальности, тут, – я проснулся тогда очень рано, чтоб взглянуть на невидимый труп. Ощущая себя только телом, без привычных волнений, без чувств, я не мог уже видеть сквозь стены, знал, что больше уже не взлечу. Где была она, тихая, в ночь ту, с кем хотела проститься навек? – я казался ей близким сыночком и за нею стремился наверх. Я летал, пусть во снах, понарошку, странным призраком, жёлтым птенцом, – жизнь могла бы остаться хорошей, даже сказочной, если б не сон. Видел я, что душа на кровати закрывает руками лицо, – стало страшно: вдруг за ногу схватит, унесёт за собой меня в сон! Растеклось её белое платье по краям простыни, по ковру, – для чего же в ту ночь вздумал спать я, и проснулся зачем поутру? Мне приснилось: душа отлетела, и не будет её больше здесь, – оставалось разбиться об стену, а потом на неё же залезть. Жаль, что рано очнулся я слишком и ни в чём разобраться не смог, – с этих пор я, бездушный сынишка, жив лишь тем, что остался без снов. Пусть меня пробуждение в чём-то воскресило, ту ночь зачеркнув, – знаю, стал я похожим на чёрта, навсегда перейдя за черту. Ты, душа, не приснишься мне больше, да и я не засну, да и я не замечу тебя в Царстве Божьем, не узнаю средь небытия.