Виктор
Кустов

Его вселенная – он сам. И в этой вселенной – своё время, своё пространство, свои представления; прожитое, пережитое, переосмысленное, понятое и так и оставшееся непонятым. И зашифрованное, ибо он сначала просто опасался быть откровенным, как опасались все, не желающие лечь в прокрустово ложе соцреализма, потом научился самое сокровенное шифровать, а затем стал даже играть с читателем, то там, то здесь делая намёки на близкую отгадку, экзаменуя, стоит ли допускать к тому, что постиг сам...

Сдать этот экзамен не так просто. Для этого нужно, чтобы совпали с авторскими представления о времени и пространстве, совпали ассоциации, совпала шкала ценностей... и музыка... Вот отчего его считают сложным поэтом. Вот отчего у него свой, не массовый, читатель.

На презентации двухтомника «Ангел-подранок» он признался, что стихотворение к нему приходит прежде гулом. Этот гул порождает ритм (ритмостан), на который поэт и записывает звуки-буквы-слова-строки...

Так что настоящий поэт, в отличие от рифмоплёта, это на самом деле чуткий приёмник отзвука Слова Божьего, оттого-то авторское прочтение, которое зачастую трудно воспринять, сродни чтению псалтири священнослужителем, когда смысл произнесённого не всегда успевает за звуком…

«Ангел-подранок», «притча, ставшая поэлладой» и давшая название двухтомнику, по воле автора отнесена в конец поэтического собрания. И она (притча-поэллада), кажущаяся простой, одновременно неохватно многослойна. В ней чёткий сюжет, яркие характеры, осязаемая картинка быта, сочный диалект простонародья, трагикомедийность ситуации и в то же время сущая нелепица... «Ангел-подранок, странный и ранний, / В рубище рваном рухнул у бани...» Разве может такое быть?.. Другое дело «дед полупьяный выполз наружу» – это жизненно... И понёс дед свою околесицу, приняв увиденное без всяких сомнений и перейдя от догадок о причине случившегося к естественному для сердобольного человека желанию помочь... Как помог бы соседу, с которым с вечера так славно загуляли-заколобродили... И, тем не менее, он (дед) прозорлив и проговаривается о своём знании: «Скажешь: упадший – юный, но – древний».

В свою очередь ангел-подранок определяет своё отношение к людям: «Чело-мои-чудики, люди озабоченные!» Панибратства он не допускает.

Другое дело явившийся доктор с его вопросом с порога: «Опохмелился, друг человеков?!» И подкрепляет своё материалистическое понимание, ставя диагноз: «Ангелы – люди. Небо – условно...»

Подлеченный ангел возвращается на небо, а вот деду становится тошно без него, да так, что не помогает ни привычная анестезия, ни доктор-спаситель, ибо он осознал: «Ангелы – вечны. Крылья – вторичны»...

Несомненно, эта притча – программное произведение, и в нём ключ к пониманию всей поэзии Сергея Сутулова-Катеринича, в которой наряду с удачами, естественно, наличествуют и неудачи, я бы сказал, излишне зашифрованные произведения.

Под притчей-поэлладой стоит «1972, июнь, 1998, ноябрь». Между этими датами изрядный отрезок жизни автора, страны, мира. Между ними множество других стихотворений, удачных и не очень, но в этой притче, как я понимаю, поэт долго и кропотливо подыскивал самые точные слова, примерял, шлифовал и вставлял в некогда по наитию (юн ведь был!) начерно намеченное, ощущаемое как что-то очень-очень важное, что необходимо выразить как можно точнее.

Именно с этой притчи я посоветовал бы постигать поэзию Сутулова-Катеринича. Хотя, впрочем, можно и так, как предлагает автор, прежде пробежать по всем страницам, а потом остановиться и вновь вернуться, потому что с первого прочтения ключ к пониманию его поэзии даётся не каждому и не всегда...

Ещё одно из программных стихотворений, отмеченное уже земными временно-пространственными координатами «1992–1994, Ставрополь – Ростов-на-Дону – Пятигорск – Москва», начинается так: «Поэт состоит из записок – волшебных и полупьяных, / Курсантов, курсивов, курсисток, солдатиков оловянных...» и далее следует достаточно немаленький набор, из чего поэт состоит ещё, в котором всё-таки на первом месте: «Из ритма, рождённого утром», а затем уже следуют «особа... ошибки... признания... морщинки… измены и вера...»

Собственно, это приближение к осознанию тяжкой ноши Божьего дара творить слово и словом. И подобное определение своего внутреннего мира, опорных точек своей вселенной, нужно было прежде всего самому поэту. И неслучайно это стихотворение так долго рождалось, проживалось, уточнялось, подобно лучу уносясь в будущее и возвращаясь отражёнными, пока ещё до конца не сфокусированными очертаниями будущих тем... Каждое слово в этом перечне – это ключ к немалому числу стихотворений.

...Началом семидесятых лет датировано стихотворение-откровение, в котором поэт не стал заботиться о шифре, выплеснул просто и грубо...

Искренность обоюдоостра. У молодого поэта искренность предельная, порой наотмашь, неоправданно жестокая. Но иначе он не может. Иначе какая искренность...

К тому же семидесятые годы прошлого века не поощряют искренность: идеалы коммунистического завтра всё более отторгаются, инакомыслие всё более базируется на искренности, и оно неугодно и даже наказуемо.

И хотя Сутулов-Катеринич в своём творчестве редко касается социальных и, тем более, политических тем, а если это и делает, то либо завуалировано, либо открыто, заведомо зная, что лежать такому творению в столе, в отношениях между людьми, в обществе, в его жизни тоже не всё так просто, не обо всём можно говорить, запретов предостаточно. Но поэт не может быть поэтом, если вынужден лгать, кривить душой, угодничать перед кем-либо или чем-либо. Подобное стихоплётство не имеет пути к сердцу, к душе. Стихоплёт, запросто выполняющий любой заказ, этого не понимает, не стыдится своей бездарности. Настоящий творец не сомневается, что подобное служение власти или золотому тельцу сродни распаду души, утрате дара. Но он не может и молчать, не может держать стихи в столе, как ни в чём не повинных узников, и начинает искать свой шифр для иносказания. Подобный поиск характерен для творцов всех видов искусства семидесятых-восьмидесятых лет в большой державе развитого социализма СССР.

Это было время искренне-иносказательного разговора поэта с читателем. Разговора на кухнях, в узком кругу тех, кто понимал и чувствовал неискренность жизни. Поколению семидесятников, к которому принадлежит Сутулов-Катеринич, выпало оттачивать умение иносказания, иноизображения, инозвучания.

А читателю, зрителю, слушателю тех лет – умение читать между строк, видеть за изображением, слышать за фанфарами то, ЧТО творцу приходило свыше.

Главное же для творца было КАК передать, донести это ЧТО тем, кому важно, жизненно необходимо услышать, увидеть, понять, постичь истинное...

Матрица его поэзии закладывалась на излёте социализма.

Учителями были шестидесятники. Которые первыми начали шифровать творимое. На тайно возвышенное намекал Андрей Вознесенский. Непреложные, а оттого не всеми воспринимаемые истины, декларировал небесталанный Роберт Рождественский.

Пытался противостоять принятой безискренности Евгений Евтушенко. Намекали на что-то не сказанное до конца, но понимаемое, домысливаемое Белла Ахмадулина и Булат Окуджава... Оттепель позволила им кое-что расшифровать.

Сутулов-Катеринич – поэт своего времени и своей страны. Но спустя годы, когда время стало другим и страна – другой, он понимает, что в освоенном умении таить, прятать, шифровать то, что хочешь донести, уже как бы и нет нужды... Но тогда уйдёт всё очарование сотворённой собственной вселенной...

В 2013 году он пишет:

И в этом же году ещё одно откровение своего времени.

Уже без всякого иносказания, напрямую, по-честному...

С одной стороны, он заякорен своим временем, страстями и опытом прожитых лет. С другой – болезненно понимает, что есть другая жизнь, другой опыт, другие формы, в которые можно вкладывать Богом данное тебе ЧТО. И тогда так и не проявленное в юности, не выпущенное на волю, в полёт желание говорить искренне то, что приходит: «Больно без солнца... В небо – на волю!», можно вынести за ограниченные рамками пространства-страны и эпохи-времени границы.

Его вселенная начинает расширяться, прирастая новым опытом и откровением.

Но иногда земная реальность, отвергая некогда подписанный им самим с собой договор о разделении двух сфер, бытия и духа, вторгается в его вселенную, и тогда нечастое и неожиданное, как поэллада «Письма на волю», остаётся в ней навсегда без всякой поэтизации. Может быть, исключительно по причине пронзительного для него самого открытия:

Этот поэтический репортаж о посещении арестантской зоны в поэзии Сутулова-Катеринича явление наособицу. Он крайне редко, лишь когда не может это не сделать, делится событиями из своей жизни, не зашифровав их предварительно.

Но он человек, не ангел, и хотя в его поэзии мало того земного пространства, каким живёт и чему радуется физическое тело, практически нет весны, зноя, моря, ветра, рассветов и закатов... порой нестерпимо-неизбежно бегство или желание бегства от всех и от себя... И он его осуществляет. Хотя бы виртуально:

Бегство от всех.

Бегство от себя...

И то и другое невозможно, когда ты – вселенная. И тебя гнетёт ощущение, не проявленное, не постигнутое, потому что не тобой зашифровано твоё слово, и сколько бы ты ни бился, этот шифр никак не даётся, никак не открывает всю истину, всё знание, но порой, словно молния или раскат грома невидимого тебе разряда, прорежет жизненное пространство и отпечатается в памяти, чтобы так и остаться вечной загадкой...

Но

Сколько вопросов, на которые нет ответа ни у автора, ни у читателя. И тогда, задав их и не получив ответа, привычно начинается расширение пространства земного, иллюзия успешного бегства...

И посмотрел.

Это написано в Африке. В стране под названием Гана. В городе Такоради. С перерывом в четыре года, в декабре 2009 и в декабре же 2013-го... Много позже другого стихотворения об истории своей страны. Родившегося, когда осознал, что время писать откровенно, без иносказа, приспело – пришло. Дождались, порадовались – всё накопившееся понятое, но в своё время невысказанное, зажатое, спрессованное до болезненности, до ошалевающей тоски, до сводящего с ума непонимания ненужности, обижающей невостребованности тогда, когда так было нужно – выплеснуть...

И заякорил во времени земном, обозначил в земном же пространстве «2000. 12–18 августа. Ставрополь – Москва – Аккра – Такоради».

Обозначил, отдавая себе отчёт, понимая, что ни временных, ни пространственных границ у истинной поэзии, как и у этого стихотворения, нет…

© Виктор Кустов, 2014, 2026.

© 45-я параллель, 2026.