Виктор Кудрявцев

Виктор Кудрявцев

Четвёртое измерение № 13 (73) от 1 мая 2008 г.

Подборка: эсэмэски графу Резанову

* * *

 

Что может быть жальче, несчастнее

маленького,

плачущего ребёнка?

 

Только такой же маленький,

жалобно мяукающий котёнок,

бегущий следом

на тонких

дрожащих лапах.

 

* * *

 

Моя тайная,

запертая в полутёмной спальне

икона –

подмигивающая,

пышногрудая блондинка

с обёртки немецких вафель,

подаренных

вернувшимся из армии

дядей Петей.

 

Стоило поднять

тяжёлую крышку сундука,

с наклеенными

на внутренней стороне

фантиками,

как она

кокетливо улыбалась,

манила к себе

полными

вишнёвыми губами,

тёплой

глубокой ложбинкой

в вырезе платья.

 

От сундука пахло

сладкой,

щекочущей ноздри

гнилью

усталого дерева,

свежим,

до голубизны промёрзшим

бельём,

тихо увядающей

маминой молодостью.

Хотя запах нафталина

от её старомодных,

почти ненадёванных нарядов

был ещё

не так безжалостен,

и ещё не появился

на самом дне сундука

небольшой,

начинённый страхом

узелок.

 

* * *

 

Жалкие остовы

новогодних ёлок

у мусорного бака:

высохшие,

полуголые,

облепленные клочками ваты,

обрывками фольги и серпантина.

 

Дешёвые

публичные девки!

 

Красавицы!

 

* * *

 

Гладил кота за ухом,

кормил с ладони синичек,

ласково беседовал с кактусом

на подоконнике.

 

Вымаливал прощение

за предательство

любимой женщины.

 

* * *

 

Лавочка

на южной стороне тихого

деревенского погоста,

на которой мы сидели

четверть века назад,

рассыпалась в прах,

смешалась с травой,

сухими ветками,

жёлтым кладбищенским песком…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мы и не поняли,

как забрели под эти берёзы,

утонувшие

по самые щиколотки

в пёстрой листвяной карусели.

Было тепло и солнечно.

В сентябрьском воздухе

сладко пахло

дымом костров,

свежеиспечённой картошкой,

соломой с окрестных полей.

Тонкие липкие паутины

цеплялись за стерню,

путались в волосах,

щекотали наши лица.

 

Было нисколько не страшно

обнимать твои крепкие

загорелые плечи

среди крестов

и расколотых,

обвитых мощными корнями,

плит.

Страшнее было другое:

твои мягкие,

обычно такие тёплые

губы

в этот раз

оставались холодными,

как жестяной,

звякающий рядом с нами

венок.

Не говоря ни слова,

ты откинулась к стволу берёзы

и медленными

негнущимися пальцами

расстегнула кофточку…

 

Три недели спустя

лил дождь,

и какой-то счастливый дуралей

уносил тебя на руках

по тяжёлой,

раскисшей от влаги улице

к веренице свадебных машин.

 

* * *

 

Первый крик

родившегося ребёнка.

 

Первое прикосновение

к супружеской плоти.

 

Первая горсть земли

о крышку гроба.

 

Первые зелёные травинки

на могильном холмике.

 

Как ты щедр,

Господи!

 

* * *

 

То и дело бежит к зеркалу,

переживает,

и так и этак, оглаживая

новенькую,

ещё вчера приготовленную

школьную форму,

нетерпеливо топая ножками,

захлёбываясь словами,

в предвкушении

долгожданного праздника.

 

– Мама,

а складочку на фартуке

ты не забыла разутюжить?

А бант,

бант красиво повязан?

– По-моему,

он самый нарядный

во всём Беслане.

– Да-а, мамочка!

А у Дианы, зато,

букет цветов больше моего…

– Всё хорошо,

моя радость.

И букет у тебя –

просто замечательный.

– А я, правда, буду

самой красивой на линейке?

– Ну, конечно,

вот только если мы

немножко поторопимся.

Нехорошо опаздывать в школу

1 сентября.

Ведь этот день,

доченька,

ты запомнишь

на всю жизнь.

 

* * *

 

… зарплаты хватает

только на презервативы.

И это радует…

 

* * *

 

Ночь.

Полупустой вагон дизель-поезда.

Пассажиры,

кто как может,

коротают долгий путь.

Вертлявый золотушный ребёнок

на соседней скамье

непрестанно заводит в музыкальной игрушке

одну и ту же

навязчивую мелодию.

 

Уже спустя четверть часа

хочется удавить и композитора,

и эту шлюху Элизию,

и, конечно же,

маленького сопливого выродка,

хвастливо сующего

под нос дремлющих попутчиков

свое копеечное сокровище.

 

Однако

на прозрачном слабоумном личике

написан такой восторг,

такая гордость

за прикорнувшую в углу вагона

пьяную мать

и её жалкий подарок,

что даже самые чёрствые из пассажиров

теплеют сердцем.

 

Бухой,

изрядно помятый прапорщик

наклоняется к мальчугану:

– А «Полонез» Огинского

можешь?..

 

* * *

 

Бросишь несколько монеток

в футляр

уличного музыканта,

опустишь

в протянутую старухину ладонь

тёплый,

заранее приготовленный рубль,

и против твоей воли,

нет-нет,

да и шевельнётся в голове

гаденькая мысль о том,

какой ты праведный,

милосердный,

хороший…

 

И так станет противно,

так стыдно,

что долго ещё идёшь по улице,

поминутно оглядываясь по сторонам –

не видел ли кто

твоего барственного,

а на самом деле

холопского жеста,

не крадется ли следом

тень девчушки

с широко распахнутыми

голодными глазёнками,

которой ты только что

так самодовольно

купил пару пирожных.

 

Шалишь, брат,

не откупишься!..

 

* * *

 

Варварский обычай –

оставлять себе место

рядом с умершими родными,

а потом

долгие годы,

приходя на кладбище,

тупо пялиться

на жалкий клочок

хранимой для тебя земли.

 

Чтобы в конце концов

сгореть в небе Иркутска

или сдохнуть

от банального поноса

на грязной

завшивленной циновке

земляной тюрьмы

за тысячи километров

от родительского дома.

 

* * *

 

«Сука слепая!».

Чёрные буковки,

оставленные фломастером,

проворными муравьями

взбегают

со щеки Дианы Гурцкая

на холодный

алебастровый лоб,

пересекая по пути

оправу очков

с круглыми

бездонными провалами стёкол.

 

У афишной тумбы,

жалкий и растерянный,

словно нахохлившийся воробышек,

застыл

Чарли Чаплин

с ведёрком клея

в одной руке

и букетом фиалок –

в другой.

 

* * *

 

Снег в полях

такой белый,

такой тихий и застенчивый,

что приходится нести плевок

до самого города.

 

* * *

 

Чем наряднее

крылья бабочки,

тем больше охотников

их оборвать.

 

* * *

 

Бесконечность неба.

 

Неизбежность смерти.

 

Предательство любви.

 

С этими мыслями

никогда не будешь

одинок.

 

* * *

 

Аллею за аллеей,

ограду за оградой,

снимок за снимком

листаю,

чтобы скоротать время,

каменный фотоальбом

незнакомого

деревенского погоста.

 

Скажите: «Сы-ы-ыр!

Снято!»

 

Догадывался ли

хоть кто-нибудь

из этих улыбающихся,

напряженно застывших,

кокетливо позирующих людей

о том,

что фотографируется

на будущий

надгробный камень?

 

* * *

 

Бессонной ночью,

лежа в постели,

поймал себя на мысли,

что с некоторых пор

стал чутко,

более того – со страхом

прислушиваться

к незнакомым шагам

на лестнице.

 

Мало ли кто

может пожаловать в гости.

 

Ладно,

если Свидетели Иеговы

или очередные погорельцы.

А вдруг – прекрасная панночка

со своею свитой...

 

А у меня

и мела-то нет

под рукой.

 

* * *

 

Как, вероятно,

смешна Господу

вся наша мышиная возня,

все наши страсти и страстишки,

великие подвиги

и низкие предательства.

 

Спросите об этом у птиц,

рыб,

насекомых…

Или их боль

ничтожнее нашей,

их слёзы

слаще человеческих?

 

Иной раз,

сидя на садовой скамейке,

не со зла,

просто от нечего делать,

хорошенько прицелишься,

да и уронишь плевок

на муравьиную тропу.

 

То-то суматоха,

то-то трагедия!..

 

Вот вам

И весь Перл-Харбор

с «Титаником»

в придачу.

 

* * *

 

Раньше

по телеграфным столбам

можно было выйти к людям,

теперь –

к мёртвым деревням.

 

* * *

 

А почему вы думаете,

что мне не знакомы

чувства

изнасилованной женщины,

если четверть века,

изо дня в день,

из месяца в месяц,

насилуют мою совесть,

и уже не помогает

даже

таблетка постинора?!

 

* * *

 

Уже не знаю,

как насчёт страны в целом,

но в советской литературе

секса не было точно.

Преобладала

платоническая любовь к Родине,

партии,

на худой конец,

законной жене.

Дети

в результате непорочного зачатия

рождались здоровыми,

умными,

ещё в утробе матери

воспитанными на примерах

Тимура

и Павки Корчагина.

А им, повзрослев,

так хотелось узнать

страшную тайну,

задрав повыше подол

прекрасной Анжелики

или госпожи Бовари.

 

Особой популярностью в библиотеках

пользовались книги

с подчёркнутыми,

замусолёнными

любопытными пальцами знатоков

местами.

И чем больше было отмечено

скабрезных строк,

чем жарче обласкали их

шаловливые подростковые ручки,

тем востребованнее

становился автор.

 

Золотоискатели альковных грехов,

Шерлоки Холмсы сеновалов

и скрипучих

гостиничных матрацев!

Методом тыка,

набивая карманы

запретными плодами

чужих садов,

мы открывали для себя

настоящую,

живую,

из крови и плоти,

литературу.

 

Пройдет много лет,

и я так же,

как полковник Аурелиано Буэндиа,

стоявший у стены

в ожидании расстрела,

вспомню тот далёкий

летний вечер,

когда лежал,

очарованный,

на тёплой крыше

отцовского дома

и,

уже не обращая внимания

на фаллические восклицательные знаки

на полях романа,

погружался в пёстрый

гипнотический водоворот

«Ста лет одиночества».

 

* * *

 

Хорошая вещь сотовый,

удобная.

В любой момент

можно поговорить

с нужным человеком,

где бы он ни находился,

«забить стрелку»,

скачать популярную мелодию…

 

И всё-таки

что-то не дает

до конца примириться

с мобильной связью,

заставляет

с жалостью смотреть

на свихнувшихся,

без умолку болтающих

людей.

Пожалуй,

я даже понимаю,

почему это происходит:

исчезла тайна,

прекрасная

томительная недосказанность,

счастье и боль ожидания.

 

Что сталось бы

с мировой культурой,

с героями величайших

человеческих драм,

окажись «сотики»,

например,

у Одиссея и Пенелопы?

 

А разве волновала бы нас

по сей день

история

беспримерной любви и верности

юной Кончиты Аргуэльо,

имей она возможность

ежеминутно

посылать графу Николаю Резанову

эсэмэски?

 

Наверное,

никогда бы не было

и щемящей,

пронзительной сцены

проводов на фронт

в фильме «Летят журавли»,

дозвонись тогда Вероника

до своего

уходящего в вечность

любимого…

 

Сотовые появились,

когда люди стали

повсеместно разговаривать

на примитивном

пещерном языке,

когда исчезли большие чувства,

а тех, что остались,

вполне достаточно,

чтобы предложить перепихнуться,

но явно маловато,

чтобы на всю жизнь

запомнить

запах любимых волос.