Виктор Голков

Виктор Голков

Четвёртое измерение № 4 (316) от 1 февраля 2015 г.

Подборка: Вопросы вечные с их жёлчной простотой

* * *

 

В моё лицо глядят провалами

Два чёрных выбитых окна.

Цветами трафаретно-алыми

Пестрит разбитая стена.

 

Фольга конфетная, блестящая,

Куски проводки вкривь и вкось.

И чувство жалобно-щемящее

Идёт через меня насквозь.

 

На месте детства только впадина

За этой сломанной стеной.

Всё то, что временем украдено,

Сейчас прощается со мной.

 

* * *

 

Свет рассеянный, зыбкий и блёклый.

Спят деревья, стволы наклоня.

Покрывает испарина стёкла

В час рождения нового дня.

 

Он проходит обычный, рабочий,

По земле, незаметен и тих,

И, сжимаясь в преддверии ночи,

Он похож на собратьев своих.

 

Краткий путь от рассвета к закату,

Вдаль со свистом летят поезда,

И, огнём серебристым объята,

Загорелась ночная звезда.

 

* * *

 

Радостный голос ребёнка,

эхо забытого сна.

Птица, поющая звонко,

старость – глухая страна.

 

Жёсткий хребет частокола,

чёрная внутренность рва.

Детство, родители, школа –

просто пустые слова.

 

В этой рассыпчатой плоти

ты ли? Понять мудрено.

Как в маслянистом болоте –

топкое, жидкое дно.

 

* * *

 

Мир открывается твой –

Тонкая, узкая щёлка.

Озеро, черная ёлка,

Облако над головой.

 

Пахнет осенней травой,

Жёлтой сосновой иголкой,

Высохшей, острой и колкой,

И переспевшей айвой.

 

Стой, тополиный конвой,

Сухо ветвями не щёлкай.

Хочет душа перепёлкой

Взмыть над тропинкой кривой.

 

* * *

 

Когда за шестьдесят,

нет ничего такого,

что бы казалось ново,

и страхи голосят.

 

И чувства колесят

по сердцу бестолково,

и лязгают засовы,

и сквозняки сквозят.

 

И письмена гласят

на плитах известково,

что ничего живого

вотще не воскресят.

 

* * *

 

Бессильней, чем травы дрожащий локон,

пугливый свет.

Уходит жизнь, как поезд мимо окон, –

мест больше нет.

 

В разброде чувств, как молния, мгновенном,

в живом кольце,

куда, блуждая по слепым вселенным,

прийти в конце?

 

Там, в тишине, забытой и нездешней,

в саду пустом,

висит туман над сломанной скворешней

часу в шестом.

 

И дремлет пруд, как молодость, белея,

а за спиной

в сырой траве сплетается аллея

одна с одной.

 

* * *

 

Две тонких линии рассвета

и фонаря блестящий знак.

До нитки даль была раздета,

и грунт от сырости размяк.

 

Повисло утро шапкой белой

на ветках хмурых тополей.

Земля разбухла и просела,

как будто стала тяжелей.

 

И вот над зданием вокзала

померк малиновый неон,

и захрипела, зажужжала

жизнь, захлестнувшая перрон.

 

И гулким, многотонным басом

взревев, рванулись поезда.

А с неба, вырванная с мясом,

сползала мёртвая звезда.

 

* * *

 

Вспоминаем Союз, вспоминаем,

где-нибудь в Палестине, на дне.

Словно близких своих поминаем,

и увядшая пальма в окне.

 

Где ты, галстук смешной пионерский,

мой портфель и учебники в нём?

Я иду в кинотеатр по Бендерской,

опоясанный школьным ремнём.

 

Значит, это действительно было –

первый класс и последний звонок.

И окликнула мать из могилы:

ты ещё не обедал, сынок.

 

* * *

 

Бессмысленно, пожалуй,

судьбу без толку клясть.

Как лист несёшься палый,

но разве это страсть?

 

И это вряд ли мука,

знакомая вполне.

Скорей всего, лишь скука,

осевшая на дне.

 

И нет опорных точек,

лишь тёмная вода

да пара тонких строчек,

такая ерунда.

 

* * *

 

Там, где пыль на всех предметах

и один большой хамсин,

в чёрных стоптанных штиблетах

прихожу я в магазин.

 

И охранник, сгорбив спину,

смотрит в рваный кошелёк:

что там – пуля или мина,

или яда пузырёк?

 

Видит жёлтые монеты,

три ничтожных пятака.

Так чего опять на дне ты

ищешь, жадная рука?

 

Не араб я, это видно,

и не слишком-то богат.

Потому мне и обидно,

что ты мне не веришь, брат.

 

* * *

 

Тени сходятся косые

там, где чёрная кровать.

За окном кусты босые

перестали волхвовать.

 

Эта пальма, как сиротка,

на земле взошла святой,

и вливается мне в глотку

кипарисовый настой.

 

В форму новую отлился,

к древней истине прильни,

чтоб в песке зашевелился

прах таинственной родни.

 

* * *

 

Друзья мои, мы разбрелись по свету,

Но всё-таки, что разметало нас,

Оставив только жёлтые газеты

С размытыми портретами «анфас»?

 

Не та ли это древняя повадка,

Что жаждой счастья так томит весной

И к декабрю в преддверии упадка

Виски нам заливает белизной?

 

Не та ли это бешеная сила,

Гудящая рапсодия земли,

Что отобрала всё, чем оделила,

Заставив жить от Родины вдали?

 

Вселенский холод, знаю, неминуем.

Давайте ж за секунду до зимы

Любовь свою, друзья, ознаменуем

Молитвой сердца безымянной мы.

 

* * *

 

Вопросы вечные с их жёлчной простотой

Стоят, как некогда, лишённые ответов.

Напрасно морщит лоб процессия поэтов:

Давно не верует потомственный святой.

 

И мир, трагической наукой залитой,

В экранной сутолоке, в тине интернетов,

Во тьме египетской лежащий, фиолетов,

Людьми плодящийся и всё-таки пустой.

 

Вон – в подсознание – по лестнице витой,

Обратно в прошлое, в свечение рассветов,

Где под акацией, весь в мареве сонетов,

Завис над кровлей старой век мой золотой.