Виктор Голков

Виктор Голков

Четвёртое измерение № 21 (369) от 21 июля 2016 г.

Подборка: В переулках зелёных и белых

* * *

 

Кирилл, ты слишком нужен богу,

И вот, ревнуя и любя,

Он отпустил тебя в дорогу,

Но отнял разум у тебя.

 

Чтоб ты всегда к нему был ближе,

Земное отшвырнув родство.

И в этой жаркой смертной жиже

Ты жил лишь именем его.

 

* * *

 

Умолкает душа,

отступает любовная тяга.

Зависает безлюбо,

Как каменный идол в углу.

 

Что же делать? Видать,

До конца завершила работу.

Остаётся, пожалуй,

Зрачками сверлить пустоту.

 

Ожидать безучастно

Момент рандеву с абсолютом,

Чтоб в синюшную вечность

Как в тёплую воду войти.

 

* * *

 

Заблудилась душа в переулках зелёных и белых.

Ей там нечего делать, а всё-таки тянет туда.

 

Там, где ты родился, и звала тебя мама обедать.

И в могиле твой дед на еврейском погосте в лесу.

 

Там дорожки узки – я уже не нашёл бы , пожалуй.

Но упорно душа всё летит, несмотря ни на что.

 

* * *

 

Цепью воронья процессия тянется

И оседает на гребне холма.

Вспомнится всякому, кто ни оглянется,

Слово старинное – тьма.

 

Длинные, узкие снежные полосы

У искорёженных временем хат.

Тихо кусты шевелятся, как волосы,

Там, где кончается скат.

 

Даже зимой, непрерывно растущие,

Корни проходят сквозь землю, как сталь.

Сердце, как тучи, на север идущие,

Хочет в холодную даль.

 

* * *

 

Кажется, о чём-то говорили,

Или с веток падали листки?

Голову я поднял: звёзды были,

Как всегда, чисты и высоки.

 

Только что мне это их раздолье?

Я навеки, намертво прирос

К той земле, какую чёрной солью

Покрывают реки наших слёз.

 

И куда бы ни вела дорога,

Я не брошу дома моего.

Тот, который носит имя Бога,

В сердце тех, кто верует в него.

 

* * *

 

Пробегают мысли, как собаки, –

Стаями, а та бредёт одна...

В этом сизом, хлюпающем мраке

Светятся, как лица, имена.

 

И внезапно различает зренье –

След звезды, косая пятерня.

И живёт мое стихотворенье

На земле отдельно от меня.

 

Подбираясь полуощутимо,

Стелет стужа белый гололёд.

И стучит судьба неотвратимо

Ставнями все ночи напролёт.

 

* * *

 

Пытаясь скрыться от дождя,

Друг к другу листья прилипают.

А капли хлещут, наступают,

Как грабли землю бороздя.

 

Они текут, ползут, летят,

И я уже смотрю сквозь воду

На эту мутную природу,

На этот беспросветный ад.

 

Кто день от ночи отличит

На клейкой и размытой суше?

И всё сильнее, резче, глуше,

Как ливень, в сердце кровь стучит.

 

* * *

 

Сдавило землю костяком,

Она промёрзла до средины.

И веток сморщенным венком

Обезображены седины.

 

Кусты, кусты, кусты, кусты

И сучья, острые как гвозди.

И нависают с высоты

Ворон чернеющие гроздья.

 

На стёклах ледяная пыль,

Как голубая поволока.

И выпучил автомобиль

Своё серебряное око.

 

* * *

 

Хочу я быть травой зелёной,

Растущей из самой земли.

Упрямо, слепо, исступлённо,

Хоть тысячи по мне прошли.

 

Ни вечных тем, ни острых граней,

Ни истин, отроду пустых.

Хочу я не иметь желаний,

А быть простым среди простых.

 

Пусть человек свою кривую

Дорогу назовёт судьбой.

Я полновесно существую,

Не видя бездны под собой.

 

* * *

 

Как, ночь, ты быстро пролетела!

Я утренний встречаю мрак

Лицом к лицу. Дрожит всё тело,

Рука сжимается в кулак.

 

На стенах – скрещенные тени.

Как тускло фонари горят,

Как неразборчиво сплетенье

Деревьев, выстроенных в ряд.

 

Включился мозга передатчик,

Неважно греет пальтецо,

И думает ноябрь-захватчик

Замкнуть промозглое кольцо.

 

* * *

 

Я жалкий наблюдал распад

под мрачной сенью гегемона:

как семь десятков лет назад,

ревела древняя колонна.

 

Беззвучно разевая рот,

гасил огни зрачок-локатор.

Землёй облепленный, как крот,

ещё один вставал диктатор.

 

И запах разложенья рос,

к ноздрям подкрадывался ближе.

А кто-то целовал взасос

его ботинки в клейкой жиже.

 

* * *

 

Жаркой верой сытно накормили,

заковали в кандалы слезу.

А когда хребет переломили,

понял я: теперь не уползу.

 

И прошлись походкою железной

по останкам тысячи веков,

и в своей надежде бесполезной

стёр я пыль с блестящих башмаков.

 

Просто пыль коричневого цвета,

но не лжёт бродячая молва,

что воспели лучшие поэты

эту грязь с ботинок божества.

 

Я его боялся, безусловно,

страшный Бог стоял передо мной.

Но счищал порой, почти любовно,

жертвы кровь и человечий гной.

 

И cейчac, когда вопит тупица,

что его, мол, кто-то обманул,

до упора в круглые глазницы

я бы взор свой яростный воткнул.

 

Чтоб пред этим человечьим стадом,

Что считает жалкие гроши,

распростёрлась беспросветным адом

ширь моей пылающей души.

 

* * *

 

Завопить бы: вы мне не родня,

ваш закон невозможен и дик.

Но не слушает больше меня

в пересохшей гортани язык.

 

Эта жизнь – ненавистная блажь,

возразишь – налетят и сомнут.

Но послушай: чего не отдашь

за каких-нибудь пару минут?

 

Чтобы в этот тифозный барак

залетел хоть обрывок цветка,

и светило бессмертье во мрак

жёлто-белым огнём ночника.

 

* * *

 

Оскалило время клыки

с коричнево-жёлтым налетом.

Над пропастью и над болотом

машин раздаются гудки.

 

И, бельма уставив во тьму,

слепцы собираются в стадо,

и пена незрячего взгляда

ползёт по лицу моему.

 

Задвигались: гомон и крик,

я чувствую тел колыханье,

горячее слышу дыханье:

мужчина, ребёнок, старик.

 

Как будто другой Моисей

связал их верёвкой свободы.

Как плевел, изъят из народа,

один я средь Родины Всей.

 

* * *

 

Когда убитые враги со мной объединятся,

мы будем вместе пить вино в одном большом кругу.

И я кому-то расскажу, какие сны мне снятся.

Он будет с пулею в виске, а я с ножом в боку.

 

Он, несомненно, не забыл, и я конечно помню,

что между нами смерти лишь густое естество.

Но что-то тихое вокруг обоих нас огромней:

сильней, чем ненависть моя и ненависть его.

 

Чем наша древняя война за место под оливой,

 за женский взгляд и за сухарь, размоченный в воде.

 И потому никто из нас уже не смотрит криво,

 поскольку оба мы – никто и вместе мы – нигде.

 

* * *

 

Решили раз изгои всех племён

построить рай в одной дыре проклятой,

и двинулась колонна без имён –

кто в пиджаке, а кто в дохе с заплатой.

 

Тот книгу нёс, а тот – волок ведро,

на всех углах расплёскивая воду.

И выглядела дико и пестро

народа тьма без признака народа.

 

Как будто древний Вавилон воскрес,

на сотне языков бубнили глухо,

и был похож тот человечий лес

на образец расколотого духа.

 

Был воздух обжигающим на вкус,

в прорехах вся чумная ширь лежала,

и содрогнулся тот, кто не был трус,

когда судьба друг к другу их прижала.

 

Молчал тоскливо узкоплечий вождь,

прямой потомок поколений сивых,

пока на сердце проливался дождь

воспоминаний страшных, но счастливых.