Виктор Голков

Виктор Голков

Четвёртое измерение № 32 (452) от 11 ноября 2018 г.

Подборка: Не лист я, не ветка, лишь почка

* * *

 

Омут времени, первые люди,

на останках становищ – холмы.

Много каменных ваших орудий

под землёй обнаружили мы.

 

И в пещерах, где вы зимовали

у мороза и ночи в плену,

мы увидели как рисовали

вы охоту, любовь и войну.

 

И, конечно, безмерно много

пролегло между нами всего:

вы ещё не поверили в бога,

мы не верим уже в него.

 

Но не знаю я, так ли важно –

Пуля в глотке, копьё в груди

Снова птицы кричат протяжно,

Синей плоскости посреди.

 

Как хребет, протянулась льдина,

Мутно-сыр снеговой покров.

И слились во мне воедино

ледокола и мамонта рёв.

 

* * *

 

Живое к живому – такой закон,

теснее, ещё тесней.

Так любят друг друга она и он,

друг друга находят он с ней.

 

Не разум, не воля и не мечта,

так клетки мои хотят.

И к мыслям подкрадывается красота

и топит их всех, как котят.

 

Я знаю – уже не родит она,

бесплодный порыв жесток,

но мне эта древняя ложь нужна,

как ржавой воды глоток.

 

Утро

 

Повисло утро над травою,

ещё сырой после дождя.

Мимо меня проходят двое,

о чём-то разговор ведя.

 

Оттенок матово-молочный

как бы растёт из-под земли,

и с хрустом протыкают почву

при каждом шаге костыли.

 

Два незнакомых человека,

неторопливый говорок.

И улыбается калека,

качая парой мёртвых ног.

 

Кто он такой, откуда родом,

кто знает счёт его годам?

Я, оглянувшись мимоходом,

ему вопроса не задам.

 

Я думаю про то, что это

Не так уж мало – знать, что жив.

Холодный оползень рассвета

сползает, небо обнажив.

 

* * *

 

Случается так ночной порою,

Что ждёшь и не можешь дождаться сна.

В моей просторной квартире трое –

Я, мой сын и моя жена.

 

Да еле слышно тяжёлой тканью

Шуршащие ленты оконных гардин.

И я прислушиваюсь к живому дыханью,

Чтобы убедиться, что я не один.

 

Я не один! Не в снегу, не в яме,

Зарытый заживо средь бела дня.

И чувствую нервами, мозгом, костями,

Как чисто и нежно хрустит простыня.

 

А тени бледнеют, перемещаясь

По подоконнику, дальше к стене.

И страх, как видно в меня не вмещаясь,

Готов, как снаряд, разорваться во мне.

 

Уже светает, сейчас проснутся

Огни, любой словно сто свечей.

Но не хотелось бы вновь столкнуться

с прелестями бессонных ночей.

 

* * *

 

Душа ты моя кочевая,

Смешное богатство моё.

О тех, в ком жила, забывая,

Не раз ты меняла жильё.

 

В степи, где крутилась позёмка,

В песках, где гулял суховей,

Стучалась тревожно и громко

О стены времянки своей.

 

И что-то в лице отражалось,

И твой открывался тайник.

И вся твоя суть обнажалась

На час, на секунду, на миг.

 

Как будто шепча : Отпустите...

На склоне какого-то дня.

О сколько свершилось событий,

Пока ты вселилась в меня!

 

Не лист я, не ветка, лишь почка

Ствола, чья безмерна длина.

Вселенскую эту цепочку

Порвать моя смерть не вольна.

 

Ещё на далёком просторе

Холодный я воздух глотну.

На небо, на осень, на море

Чужими глазами взгляну.

 

* * *

 

Итак, лишившийся свободы,

Во эмиграции своей,

Я в чёрные ныряю воды

Сменяющих друг друга дней.

 

Минуты, как помада, липки,

Сползают, больше не нужны.

И где-то вдалеке слышны

Пассажи плоховатой скрипки.

 

* * *

 

Аркашка не дотянет

до старческих причуд,

метеоритом канет

в какой-то чёрный пруд.

 

Гора газетной мути

не стоила труда,

и в эмигрантской жути

он сгинул без следа.

 

В какой-то полдень сонный,

когда-нибудь потом,

сентябрь воспалённый

процеживая ртом,

 

бессмысленно сгребая

в охапку простыню,

мгновенно, как судьба, я

Аркашку догоню.

 

И выясним тогда мы,

кто был из нас неправ,

как световые гаммы,

вперёд летя стремглав.

 

Болтая про искусство,

как в прежние деньки,

там, где светло и пусто,

и звёзды так близки.

 

* * *

 

Слова выплёвывать из глотки –

Смешной, мартышкин труд.

С годами накопил ты шмотки,

Но близок Страшный суд.

 

Плотней усталости завеса,

Бессмыслицы налёт.

Как неоконченная пьеса

Про чёрный самолёт.

 

* * *

 

Тёплый воздух груб и густ

От подъёма за полшага.

Непонятно это куст,

человек или коряга?

 

Я иду по темноте –

Так проходят через реку.

Словно капле на листе,

Мало места человеку

 

Под луной, лишь катит блажь

Бытия – восторгом пьяным.

И строчит как карандаш

Жребий в мире окаянном.

 

* * *

 

Поехали – утро, ещё один день.

И надо вставать, хоть противно и лень.

 

Ведь старость колотит в твои ворота

Так громко, что песня немеет у рта.

 

А посох железный в костлявой горсти

Заставит трудиться, чтоб смысл обрести.

 

* * *

 

Когда целиком изживаешь

Всё то, что тебе суждено,

Про многое ты забываешь.

Но смотришь, но смотришь в окно.

 

Туда, где каштаны и липы

В зелёной своей кутерьме.

И слышишь сердечные хрипы,

пока всё не гаснет во тьме.

 

А жизнь отступить не готова,

Хоть отпуск кончается твой.

И тёплые сны Кишинёва

Плывут над твоей головой.

 

Мать

 

Она за него помолилась,

Шепча на коленях в углу.

И страшная тяжесть свалилась,

Упала в холодную мглу.

 

Ей надо сказать было Богу,

Вернее его упросить,

Чтоб жуткую сердца тревогу

Он силу ей дал погасить.

 

* * *

 

Подумать – так это глупо

Гадать, что придёт потом.

Покой молчаливый трупа,

Скелета холодный дом.

 

Я верую только в это –

Молитву открытых глаз.

И в тот саркофаг рассвета,

Где я нахожусь сейчас.

 

* * *

 

Послушай, я не еретик,

что тупо отрицает Бога.

Но эта вечная тревога,

Бессмыслица.. Я не привык..

 

Ведь каждый уходящий миг –

В нём, в общем, счастья так немного.

Он под откос ползёт полого.

И скрыт от нас блаженный лик.

 

* * *

 

Тело – панцирь, твоя сердцевина тверда,

Хотя большая часть её – это вода.

 

Весь в огромных молекулах спит днк,

И разжав свой кулак, отдыхает рука.

 

Чехарда моих клеток, бессмысленный ток,

И пульсирует сердца блестящий цветок.

 

Льётся воздух в меня, эликсир моих вен,

Эпителий сползает, как краска со стен.

 

Жук-могильщик, ко мне подходить не спеши,

Если есть во мне хоть миллиметр души.

 

Если мозг мой считает ещё до пяти.

И язык, заплетаясь, бормочет – прости.