Виктор Голков

Виктор Голков

Четвёртое измерение № 18 (150) от 21 июня 2010 г.

Подборка: Человеки кругом, человеки…

Монах

 

От блеска роскоши языческой

Глухим отгородился мраком.

Восторг души его стоической

Не оценить мирским собакам.

 

Всё суета: и грязь словесная,

И похоть мелочных желаний.

Он выковал броню железную

От искушений и страданий.

 

И век весь плоть сластолюбивая

Терпела боль в холщовой рясе,

Томясь, голодная, блудливая,

Хоть об одном распутном часе.

 

* * *

 

Две фигуры чёрных у дороги,

где машин сплошная толчея.

Всюду люди ... Но и мы не боги,

ничего не сделаешь, друзья.

 

Как свой путь прокладывают реки

к морю, приближаемся к концу.

Что известно, брат, о человеке

нам с тобой – ребёнку и слепцу?

 

Чуял век войны и крови запах,

не считал бессмысленных утрат.

Мы, как встарь, застыли в чёрных шляпах:

не заметно благодати, брат.

 

* * *

 

Я растоптан обширностью нашего вида,

средоточием судеб под скопищем крыш.

Распростёрлась и давит меня пирамида –

не сбежишь.

 

Коллектив, ты ломаешь меня, как былинку,

ты меня отрицаешь, в себе растворя.

И противно мне старую слышать пластинку:

всё не зря.

 

Я такой же, как все? Ни за что не поверю

даже в час, когда с бомбой войдёт Аладдин.

Погасите огни и захлопните двери –

я один.

 

* * *

 

Жизнь, на радости скупая,

чужеземный звукоряд.

Ночью тени, обступая,

мне о прошлом говорят.

 

Я, случается, жалею,

вспоминая на ходу

ту тенистую аллею

в старом пушкинском саду.

 

А знакомая развилка

так безумно далека,

что дрожит и бьётся жилка

где-то в области виска.

 

* * *

 

Выветриванье душ от возраста и скуки;

куда себя девать – не в шутку, а всерьёз.

И вот однажды в ночь в уборной режут руки,

царапают лицо и давятся от слёз.

 

То, Родина, твоя косая тень упала

на выжженные сплошь, измызганные дни.

За то, что в энный час бесследно всё пропало,

меня неважно где, хоть спьяну, помяни.

 

* * *

 

Пыль над городом – жёлтая маска.

Помутнело в машине стекло.

Сочиняется страшная сказка,

быть в которой – моё ремесло.

 

Стал я ближе не к небу, а к Мекке,

к иудейской отраве приник.

Человеки кругом, человеки,

да песок – вперемешку и встык.

 

Он когда- то торчал монолитом,

перерезать пространство хотел.

Всё равно: быть живым, быть убитым,

лишь бы он на зубах не хрустел.

 

* * *

 

Логика крысиная ясна –

вырваться из солнечного света,

и скользнуть хвостатою кометой

в мир иной, в другие времена.

 

Где, конечно, не грозит война,

хлопая стрельбой, как парусиной,

но согласно логике крысиной,

жизнь твоя вполне защищена.

 

Слыша философствующих крыс,

ощущал я внутреннее сходство:

может быть, душевное уродство

и меня заманивает вниз.

 

В тишину без края и конца,

в сумерки, глубокие как норы.

Сжать внутри общины, стаи, своры

в сердце многих многие сердца.

 

* * *

 

Мой праотец, одетый в шкуры,

в пространстве, заданном судьбой,

путь человеческой культуры

не замкнут мной или тобой.

 

Её мучительные роды

сменили приступы тоски,

когда безумные народы

дробят планету на куски.

 

Машин пронзительные крики,

научно-электронный гроб.

Мы оба абсолютно дики,

мой праотец – питекантроп.

 

* * *

 

Убывают чувства понемногу,

превращаясь в жалкое рваньё.

Только страхи возвращают к Богу,

по ночам вопя, как вороньё.

 

Это правда: я устал бояться,

по привычке жизнью дорожить.

Если страхи в сердце не роятся,

смысл теряет ощущенье «жить».

 

Может лучше в зыбкости рассветной

из вагона в блёстках конфетти

безбагажно, тихо, безбилетно

на последней станции сойти.

 

* * *

 

В этом тихом, непрестанном гуле

Сны твои плывут.

Это значит: спишь на карауле –

Как тебя зовут?

 

Если враг к тебе подкрался ловко

В пыльных сапогах,

Не услышишь, как вздохнёт винтовка

В четырёх шагах.

 

Ничего не сделать, не исправить,

Смыслу вопреки.

А письмо домой к тебе отправить –

Это пустяки.

 

* * *

 

Дождь прекратился,

стало светлей.

В плоть воплотился

мокрых полей.

 

Жёлтые краны

с лапами вкось,

как истуканы

вместе и врозь.

 

Чёрный кустарник,

ржавый песок.

Ветер-напарник

наискосок.

 

Жили, как крысы,

в тысяче стран.

Здесь кипарисы

и мёртвый коран.

 

* * *

 

Где так черна смородина

и тополя нежны,

опять мне снится родина

на дне другой страны.

 

И словно во спасение

является тогда

спокойствие осеннее

холодного пруда.

 

Дрожит листва, готовая

на мокрый камень лечь.

И чувство бестолковая

не разъедает речь.