Вера
Арямнова

* * *

Где девичий стекает виноград по каменным ступеням, где баржи на приколе смотрят сны о юном лете, вы не были, а жаль. Легко здесь время тронуть за рукав, оно и обернётся, но лицо его запомнить невозможно: оно как муравейник – подвижно, переменчиво, подробно, и ничего не помнит про людей... Зачем ему? Глядите осторожно! А не то внезапно, вдруг остановит взгляд на вас – и что случится?.. А никто не знает. Бесстрашные цветы как в зеркало, глядятся прямо в реку, они так любят воду, что и говорить о том не в силах, и молча дни пускают по теченью, ни одного себе не оставляя... Им всё равно, какой длины их жизнь. Светило б только солнце; им безразлично, кто запомнит драму коротенькой их жизни иль взглядом неосмысленным скользнёт по их красе бессмертной. Кто времени не знает, тот и вечен. О нет, не говорите: «время лечит» и прочие неточности про время, Пытаясь всё своей измерить мерой, не замечая, что она своя… С будильниками и календарями мы просто не пришей кобыле хвост. А надобно забыть «вчера» и «завтра», и прочие о времени словечки, их просто сочинили человечки, а те слова по сути не годятся, когда живёшь у медленной реки и можешь время тронуть за рукав.

* * *

Гость – и больше ничего.

Эдгар Аллан По

Ты жива ещё, моя орлица? Как тебе живётся? Из столицы ждёшь вестей? Тепла ль в реке вода? Небо над тобой аки слюда – мутная, недолго и разбиться, если шибко к облакам рвануть... А вода в реке – живая ртуть. Ну, бывай, как в письмах говорится... Да, а сны твои – сплошная жуть. Как-то довелось мне заглянуть. Пролетал я над твоей светлицей и хотел уж было приземлиться, да гляжу: сестра, какие лица чешут скрозь тебя и твой уют!.. В церкви, видно, мало подают, почему б таким гостям не сниться? Ты хоть «Отче...» перед сном читай! Изредка прикинься голубицей, но под головой держи топор – этот братец может пригодиться. Ну, прощай. Твой ворон Nevermore.

* * *

На вершине лестницы Ламарка снова разум настигает мгла. Почему ни холодно, ни жарко от того, что кошка померла? Чёрт бы с ней, несчастной этой кошкой. Нет согласья у добра и зла!.. И зачем осилили дорожку? Лестница, куда ты привела? Не уйти от навыков столетий, мрачной хватки сумрачных веков... Но умрём, как голенькие дети, втиснутые в шкуры стариков. На любой из прожитых ступеней было б проще умирать, скажи?.. Бог, Ты есть? Где падать на колени, если одолели этажи? И зачем нажитые подарки в виде мозга, сердца, тонких чувств... Как отважна лестница Ламарка! Запах крови свеж на ней и густ. Бог нас на «вершине» не встречает. Наш подъезд так зыбок и случаен.

* * *

Надёжно жить в скиту. Тебя никто не слышит. Такую немоту Господь дарует свыше. Не сетуй и не рвись, займи себя работой. Вот жизнь твоя как рысь. И ей тебя охота настолько заиграть, чтоб густо пахло мясом. Непроходима гать, и ничего не ясно.

* * *

Не осада, так засада, в общем, всё как у людей. Раньше выстрела не падай, понарошку не болей. Люди ходят за грибами, копят деньги про запас. Было с нами, было с вами... Никого-то Бог не спас. Не достигла речка моря, порастаяла в песках. У живого – много горя, хуже горя только страх.

Маленькая трагедия

Что за жизнь внутри – ни яви, ни сна. Не болезнь поди, просто так – весна. – У тебя не какое-нибудь ОРВИ, – говорит мне Бог, – давай, пореви. Сам реви, говорю, а во мне сухостой. И вообще свали, не стой над душой. Ты ж придумал нас, вот теперь и реви. – Не груби, – говорит, – я и сам в крови.

* * *

На глазах разъезжается жизнь, распадается твердь на квадраты. А за воздух держись-не держись, ощущение не из приятных. Не на лодочке сладко плывёшь, а по насту бредёшь без оглядки. Кормит сладко-солёная ложь хорошо, не в вприкуску – вприглядку. Прошлой жизни фасованный жмых… Размываются ориентиры мира мёртвых и еле живых, да и что в этом мире – от мира? Разве эта весенняя ночь, беспризорная в шалом пространстве, каждым утром бегущая прочь от тепла, от любви, постоянства… Где ты, счастья потерянный ключ? За покой мне не жалко полцарства. …Ничего не пиши, не канючь, нет от боли ни слов, ни лекарства.

* * *

Сон был некрепок, но липуч, не удавалось выйти настежь. И только тоненькое «Здрасьте» нёс за щекою рыжий луч. День вырастал из-под руки, и, увернувшись от объятий, смеясь, катился вдоль реки, одетый в облака на вате. Растай, последняя печаль, раздай себя, продай с процентом! Вновь закипает в чашке чай, и дирижирует моментом. Сморгнуло Бытие надысь, и всё ушло, и всё настало, и снова девочкой стояла моя потерянная жизнь.

* * *

Да к чему этот смерч и испуг, и печаль без конца и без края? Не впервые живёшь, милый друг! Несмертельной любви не бывает. Поздней осенью сносит листву как ненужное тесное платье вопреки твоему естеству, растворённому в голом объятье.

* * *

Бренчит церковка о своём, брюхатым облаком задета. Над нею ходит первый гром. Насторожился водоём… Так снова наступает Лето. В краях надоблачных небес, наверно, солнце светит жарко. Со счастьем Лето, или без? С корзинкой, полною чудес? А если без, то мне не жалко. Пусть будет простеньким, как слог неяркого стихотворенья. Пусть пролетит в одно мгновенье. Пусть эпилог, а не пролог, с шершавым просверком мученья. Пусть только будет!.. У реки моей прохладные объятья. Я к ней приду в весёлом платье. И будут облака как братья поглядывать из-под руки, и неоконченной строки жечь раскалённое распятье.

* * *

Вся жизнь моя как карнавал. Никто на свете, никто меня не предавал, ни даже ветер. Я не болела, не ждала, и зла не знала, ещё раз: я не знала зла, не рисковала. Не прыгала в слепую тьму без парашюта, всё по сердцу, всё по уму в тепле, уюте. Меня никто не обокрал и не обидел, ах, карнавал мой, карнавал! Всё в лучшем виде. Лишь ярко-синий мотылёк звездой горящей летит меж стихотворных строк и врёт, как ящер.

Тишина

От скромных облаков до тихого дождя – драматургия дня привычно к ночи движет. Я без людей живу, не помните меня, я полюбила глушь, не грежу о Париже. Июльский смирный день не требует утех, самим собою полн, ответнее и тише, чем гриб растёт в бору без планов и помех, чем штопают носки, и штопки звук не слышен. Присутствие моё не нужно никому, отсутствие в ответ – подарок не иссякнет... А облака ушли с небес по одному, и выпила земля их тёплый дождь до капли.

* * *

Когда проснёшься с дырой в груди, иди на берег, к воде иди, туда, где чистый родник звенит, туда, где солнце скользит в зенит, где нет сомнений, что счастье – есть, пусть не сейчас, не с тобой, не здесь...

* * *

Когда умру, меня в футляр положат. Как ручку Паркер. А быть может, как старое гусиное перо. Иль просто ученическую ручку со звёздочкой на перышке блескучем, любившую чернилку и тетрадь, а также перочистку, промокашку… А мёртвой быть не больно и не страшно. Но страшно одинокой умирать.

* * *

Час расставанья с пастбищем земным тебя застанет голым и нелепым, а может быть, и лепым, но слепым, или безногим, иль иным калекой, а паче чаяний: чем все твои – иным. И два крыла, почуешь, за тобой взмахнут из человечьей слабой спинки, а прежней жизни затухающей прибой скукожится, стечёт сухим суглинком под грусть живых, пришедших на поминки. А ты, врастая в неба бирюзу, душой, что не нуждается в починке, прольёшь лишь взгляд, похожий на слезу, нет, не жалея ничего внизу, помимо строк, сомкнувшихся в тропинку.

* * *

Всё пестрее леса на другом берегу. Снимка нет, но о том рассказать я могу, как тончает листва, набирая красу, как мелеет река, как толстеет барсук. Как осенние пляжи пустеют, когда нет людей – убрались во свои города, и пробитая лодка лежит на песке – в необъятной, российской дурацкой тоске. Вырастает значенье тепла и любви. Слышишь, имя моё про себя назови...

* * *

Ах, как прекрасны эти сумерки, вплывающие в тихий дом. Но папа с мамой всё же умерли, их и не спросишь ни о чём... И всё-таки в одно мгновение отзимка праздничная суть, вплывающая в дни весенние, вернёт, чего нельзя вернуть. Мне смерти огненного идола не страшно в облаке потерь. Зима была? а я не видела. Весна пришла? не верь, не верь... Слетелись птицы оголтелые, сошлись рождение и смерть. И вот уже почти без тела я в земную вглядываюсь твердь. Ещё часок – взойдут созвездия, ещё неделя – и тепло, а смерть нисколько не возмездие, и не вздыхай так тяжело.

* * *

Густеет мрак, но хаосу вразрез и день, и ночь, и утра ожиданье, и светлячков раденье и старанье, и облака, и синева небес, и душ немногих противостоянье.

* * *

Под ветрами трава оттанцует, и вода в роднике отзвенит. Суета надоедливых сует ровным клином сорвётся в зенит. И улыбки на лицах погаснут, и пригрезится спелой душе жизни прожитой ласковый праздник, дождь, разлуки и рай в шалаше.