Василий Петров

Василий Петров

Монархи меж собой нередко брань творят, 
Военным духом все писатели горят; 
Коль так, пииты суть те власти 
     остроумны, 
Что для таких же вин войны заводят 
     шумны; 
Впоследок о царях дают потомки суд, 
Ту ж с ними честь певцы и жеребий 
     несут. 
Не всякий славу царь мог в вечность 
     распростерти, 
Не всякий и пиит был славен с год по 
     смерти, 
Хоть в жизни принимал от многих плески 
     рук, 
Как царь, приветства в знак, - из 
     многих пушек звук. 
Хвал наших в жизнь труба, знакомых нам 
     ватага 
Ревет, что мы уже бессмертия у прага, 
Руками что уже касаемся верей. 
Мы пишем, умерли - верст со сто от 
     дверей. 
Честь наша после нас подвержена опале, 
Что больше дней, то мы от храма славы 
     дале; 
Со мрущей так хвалой сквозь время чуть 
     бредем, 
Пока в бездонну хлябь забвенья упадем. 
Вот наше кончится чем в свете 
     стихотворство 
Певцы! чем отвратить в потомках к нам 
     презорство: 
Сатиру ли, наш меч, на них употребить 
Или заранее их имном ухлебить? 
О просвещенные веков грядущих роды, 
Примите вы мои всемилостиво оды! 
Не баснословный бред, не обща то дрема, 
Препоручаю вам - сокровище ума. 
Я пел; струны мои казались очень 
     звонки; 
Приятелей моих рассудки сильно тонки. 
Бывало, как стихи прочту я в их кругу, 
Свидетель Аполлон, все хвалят, я не 
     лгу. 
Я в жизни не с одним имел знакомство 
     домом, 
Где ни обедывал, меня зывали громом; 
Я прах теперь, моя жива ль то в свете 
     честь; 
Молю, стихи мои не дайте моли съесть 
Но до?йдет ли сия к потомкам челобитна, 
То тайна, никому из смертных неиспытна. 
Коль стихотворну плоть червь в гробе 
     мог поясть, 
Диковинка ль стихам от червя же 
     пропасть? 
То правда, в разные идут они потребы: 
Их под испод кладут, как в печь сажают 
     хлебы; 
Купцы, что продают различный смертным 
     злак, 
Завертывают в них хрен, перец и табак. 
Идут они в дела, идут и в забобоны, 
На мерки для портных и войску на 
     патроны; 
Ребятам на змеи, хлопушки и пыжи, 
Свечам, окорокам копченым, на брыжи; 
Плод разума, стихи ко всячине пригодны; 
Со жребием людей судьбой своею сходны. 
Всем общ нам к жизни вход; в ней разны 
     тьмы смертей; 
Стихам в свет путь один; из света - сто 
     путей. 
Я признаюсь, в стихах я сам жужжу, как 
     муха - 
Но это моего не оскорбляет уха; 
Не всякий папою быть может кардинал; 
Всяк ждет, чтоб на него сей жеребий 
     упал 
Спроси писца стихов, желает ли он 
     славы, - 
Смиренный даст ответ: он пишет для 
     забавы, 
Избыток в том лишь дней препроводить 
     хотя; 
Он меж парнасских чад невинное дитя; 
Но загляни сему ты в сердце отрочати - 
Там найдешь: «Я пиит: стихи мои в 
     печати». 
Но если дело всё в печати состоит, 
То всякий грамотей вмиг может быть 
     пиит; 
Поставь слова твои в пристойные 
     шеренги, 
Поди в печатный дом и заплати там 
     деньги, 
Там вмиг твой тиснут слог, и выйдет 
     мокрый лист, 
Ты в ту ж минуту стал сатирщик иль 
     лирист; 
Пошел в дом с вечною в своем кармане 
     славой; 
Дерзай, ты деньги дал, ты стихотворец 
     правый. 
Теперь друзей своих к обеду пригласи 
И слог твой по большим боярам разнеси; 
Блаженства твоего и воссияло время, 
Смотри, и канул лавр на стихотворче 
     темя. 
Вот тайна вся стихов: рука да голова, 
Чернилица, перо, бумага да слова; 
И диво ль, что у нас пииты столь 
     плодятся, 
Как от дождя грибы в березнике родятся? 
Однако мне жалка таких пиит судьба, 
Что их и слог стоит не долее гриба. 
Когда же все мы толь недолговечны 
     крайне, 
Другой какой-нибудь тут должно крыться 
     тайне; 
Знать, не от рифм одних и точных стоп 
     числа 
Зависит нашего удача ремесла. 
Как те, что зрелища в театре 
     представляют, 
Людьми со стороны лиц скудость 
     добавляют, - 
Я зрел, толпился в них безграмотный 
     игрок, 
Но что он значит там? какой его урок? 
Пусть он в театре был и в платье 
     наряжался, 
Стоял с копьем в руках и раза с два 
     сражался, 
С Дмитревским рядом шел; кто ж скажет: 
     он игрец? 
Он силы действ не знал; так точно и 
     писец: 
Как путный, на театр он рифменный 
     выходит, 
Берет перо меж перст и по бумаге водит. 
«Вот етто, - говорит, - поставил я 
     творог, 
Так должен уж стоять в другой строке 
     пирог». 
Прибравши так слова, он мыслит: сделал 
     чудо, 
Что пред читателя вдруг выставил он 
     блюдо. 
Со всею худобой нескладицы, бредни?, 
Слывет он у своей писателем родни; 
Великий умница и со смеха уморец, - 
У знатоков прямых он жалкий 
     рифмотворец. 
Меж ним и игроком в том только разность 
     вся: 
Тот кликнут в дело был, а этот сам 
     вплелся. 
Обоим, станется, им быть в театре любо, 
Тот, милой, спроста рад, наш писарь буй 
     - сугубо. 
Природа, видит всяк, в дарах к нему 
     скупа; 
Он мыслит: голова других людей тупа, 
И, не сошлясь на свет, себя всех выше 
     ставит; 
Другой кто стань писать, он к буйству 
     злость прибавит, 
Вдруг вышлет на тебя сто надписей, 
     сатир: 
Ты смел потрясть его в умах людских 
     кумир. 
Даст жалом знать, кто он; он колокол 
     зазвонный, 
Гораций он в Морской и Пиндар в 
     Миллионной; 
В приказах и в рядах, где Мойка, где 
     Нева, 
Неугомонная шумит об нем молва; 
Ходя из дома в дом, он сам ее сугубит; 
Всем чтет свои стихи, чужих насме?рть 
     не любит. 
И то сказать: он прав, кому не мил свой 
     труд? 
Стихи нам вместо чад; мы мозг ломаем 
     тут. 
Кто знает? может быть, при каждой он 
     странице 
Пыхтел и мучился, подобно роженице; 
Так пусть, когда он чад с таким трудом 
     родит, 
Пусть матерски на них любуется, глядит. 
Гляди! лишь не кричи: «Мои другой 
     породы! 
Мои - как ангелы; у всех других - 
     уроды». 
Коль ты б за ангелов мне их не навязал, 
Я детушек твоих за обезьян бы взял. 
В чужих они глазах толико некрасивы, 
Горбаты, сплющены, и хворы, и паршивы, 
И живости-то нет, и в каждом три 
     бельма, 
И мысль-то сви?хнута, и рифма-то хрома. 
Совсем увечные и гнусные калеки; 
От совершенства миль на тысячу далеки; 
Иной бы от людских в подполье крыл их 
     глаз - 
А ты нарочно их всем су?ешь на показ. 
«Да как же? - скажешь ты. - Мой люди 
     слог читают 
И хвалят; толку в нем, знать, много 
     обретают». 
Я, чаю, хаживал ты в театральный дом, 
Комедиантов в честь слыхал в нем 
     плесков гром; 
Как скоро князь иль граф ударит там в 
     ладони, 
То каждый из простых, подобием догони, 
Без пощаженья рук сугубит общий треск, 
Хотя не знает сам, чему сей платит 
     плеск. 
Спроси, зачем он бьет? - ударил, де, 
     вельможа; 
Толпа твоих чтецов на чернь сию похожа. 
Какой-то там живет на Мойке меценат, 
Что пестует твой слог, а ты тому и рад, 
И думаешь, что в нем неведь какая 
     сдоба, 
Но истинных красот не знаете вы оба; 
Не видит проку он, кроме тебя, ни в 
     ком; 
Причина вся тому, что ты ему знаком. 
Так с богом успевай, пленяй, брат, 
     пресны души, 
Бесхитростны сердца, где Мидасовы уши. 
«Как так,–ты говоришь, - я шлюсь на 
     словаря, 
В нем имя ты мое найдешь без фонаря; 
Смотри-тко, тамо я, как солнышко, 
     блистаю, 
На самой маковке Парнаса превитаю!» 
То правда, косна желвь там сделана 
     орлом, 
Кокушка - лебедем, ворона - соколом; 
Там монастырские запечны лежебоки 
Пожалованы все в искусники глубоки; 
Коль верить словарю, то сколько есть 
     дворов, 
Столь много на Руси великих авторов; 
Там подлый наряду с писцом стоит 
     алырщик, 
Игумен тут с клюкой, тут с мацами 
     батырщик; 
Здесь дьякон с ладаном, там пономарь с 
     кутьей; 
С баклагой сбитенщик и водолив с 
     бадьей; 
А всё-то авторы, всё мужи имениты, 
Да были до сих пор оплошностью забыты - 
Теперь свет умному обязан молодцу, 
Что полну их имен составил памятцу; 
В дни древни, в старину жил-был, де, 
     царь Ватуто, 
Он был, да жил, да был, и сказка-то вся 
     туто. 
Такой-то в эдаком писатель жил году; 
Ни строчки на своем не издал он роду; 
При всем том слог имел, поверьте, 
     молодецкий, 
Знал греческий язык, китайский и 
     турецкий. 
Тот умных столько-то наткал проповедей, 
Да их в печати нет. О! был он грамотей. 
В сем годе цвел Фома, а в эдаком Ерема; 
Какая же по нем осталася поэма? 
Слог пылок у сего и разум так летуч, 
Как молния, в эфир сверкающа из туч. 
Сей первый издал в свет шутливую пиесу, 
По точным правилам и хохота по весу. 
Сей надпись начертал, а этот патерик; 
В том разума был пуд, а в этом 
     четверик. 
Тот истину хранил, чтил сердцем 
     добродетель, 
Друзьям был верный друг и бедным 
     благодетель; 
В великом теле дух великий же имел, 
И, видя смерть в глазах, был мужествен 
     и смел. 
Словарник знает всё, в ком ум глубок, в 
     ком мелок; 
Рассудков и доброт он верный есть 
     осе?лок. 
Кто с ним ватажился, был друг ему и 
     брат, 
Во святцах тот его не меньше, как 
     Сократ. 
О други, что своим дивитеся работам, 
Сию вы памятцу читайте по субботам! 
Когда ж возлюбленный всеросский наш 
     словарь 
Плох разумов судья, плох наших хвал 
     звонарь: 
Кто ж будет ценовщик сложений 
     стихотворных, 
Кто силен различить хорошие от 
     вздорных? 
Бери сто раз перо и по бумаге мычь, 
Со всех концев земли к себе идеи кличь, 
Три лоб свой, пружься, рвись - вмиг 
     скажут наши строки, 
Лжевдохновенны мы иль истинны пророки. 
Оставь читателей судьями дум твоих, 
Есть Аполлоновы наперсники и в них; 
Им шепчет в уши Феб, чей лучше слог, 
     чей хуже, 
Кто в Иппокрене пил, кто черпал в 
     мутной луже. 
Прямой стихов творец и та?инственник 
     муз 
Есть тот, что в жизнь блюдет с 
     добротами союз, 
Из сердца истины в других сердца 
     преносит 
И никого, чтоб чел стихи его, не 
     просит. 
Свет знает и без нас, полезно что ему, 
Где сердце зиждется, где пища есть уму; 
Пчела не чересчур виется круг навоза, 
Любимы ей места - нарцисс, пион иль 
     роза. 
Купцы товар лицеи, не горлом продают, 
И только лишь в набат, коль нездорово, 
     бьют. 
  
          1772


Популярные стихи

Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Есть пустота от смерти чувств...»
Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина «Нежность»
Александр Твардовский
Александр Твардовский «Июль - макушка лета...»
Николай Некрасов
Николай Некрасов «Внимая ужасам войны»
Владимир Соколов
Владимир Соколов «Вдали от всех парнасов»
Марина Цветаева
Марина Цветаева «Хочу у зеркала, где муть»