Валерий Рыльцов

Валерий Рыльцов

Четвёртое измерение № 35 (311) от 11 декабря 2014 г.

Подборка: Невнятный лепет Аонид

* * *

 

Над местом гиблой переправы

потоки мечутся, бурля…

Ковчег затопленной державы

идёт на вёслах без руля.

 

Кто различает в грязных трюмах

невнятный лепет аонид,

а мир, бездумный и угрюмый

грохочет, лязгает, звенит.

 

Чья злоба – поздно или рано –

сорвёт девятую печать…

два полушария урана

сближаются – не удержать.

 

В огне опять не будет броду,

какие гимны ты ни пой,

что не сумело стать народом,

то сгинет злобною толпой.

 

И что, возникнувший из праха,

ты здесь пытался изменить?

Шипит бикфордов шнур и пряха

уже досучивает нить.

 

* * *

 

Вновь кермека сиреневым дымом азиатский пронизан простор

и ничтожен за Доном родимым вековечный российский раздор.

Силой кичились, разумом слабли, оттого всё никак не допрёт –

не единою «вострою саблей» вознесён человеческий род.

Вечен искус – «из грязи во князи», с булавой неразлучен кистень,

погуляли Будённый и Разин, черепами засеяли степь.

 (Разберётся Господь, покарает призывающих Русь к топору,

охмуряющих мороком рая, прославляющих «смерть на миру»).

Казаки? Инородцы? Изгои, потерявшие совесть и стыд –

мы унизили землю разбоем, и она этот грех не простит,

(Даже если, восторженно щерясь, я восславлю пожарища дым,

она славу отвергнет, как ересь и не спустит героям моим),

поразит червецом, недородом, спорыньёй, колтуном повилик,

от гордящихся дурью уродов отвращая страдальческий лик.

 

Серебряный ангел

 

Татьяне Ивлевой

 

1

 

Скажешь родине «danke» и «thank you»

за избыток обид и простуд –

пассажир иноземной подземки,

не забывший, как вьюги метут.

Да каким бы ты ни был усталым,

но доныне не можешь без них…

 

Ностальгия по рельсам и шпалам,

и броне на путях запасных

настигает катящимся эхом,

залихватским дымком над трубой…

Той страны, из которой уехал,

зыбкий образ. Фантомная боль.

 

Сам себя обвиняешь в побеге

из питомника лжи и вражды,

обращающем белые снеги

в килотонны замёрзшей воды.

 

Избегая душевных эрозий,

затвердив немудрёный мотив.

в бутафорский садись паровозик,

обречённо смотри в объектив.

Ты ушёл от имперской потравы,

от засилья холопов и бар…

 

Над руинами зверской державы

облаков отработанный пар.

В топках пусто. Но выжжены нервы.

В небе морок. В земле креозот.

И нигде паровозик фанерный

никого никуда не везёт.

 

2

 

Беглецы, скоморохи, смутьяны

эмигранты имперских орбит,

не о вас ли у музы Татьяны

нелетающий ангел скорбит…

 

Унесённые ветром скитальцы,

пилигримы холодных пустынь.

Отогрей их замёрзшие пальцы,

тайный ангел, и сам не остынь,

 

чтобы вера в целебность рыданий,

в серебро, берегущее свет,

извлекала из хриплой гортани

то, что должен сказать напослед

 

человек средь звериного воя,

средь шакалов с медвежьим мурлом…

Милосердный серебряный воин,

осени нас сакральным крылом.

 

За бугром, где ютятся подранки,

от державных сбежав ворожей,

будь на страже, серебряный ангел,

с контрафактным клеймом Фаберже.

 

3

 

И всё, как раньше, как тогда,

когда цвела душа босая –

уходят письма в никуда,

но никуда не исчезают.

 

Душа бродила по прямой,

терялась в дурости и вздоре,

ах, сколько соли, ангел мой,

в перенасыщенном растворе. 

 

Зачем мы головы дурим,

что соль собою быть устала…

С твоей судьбой соизмерим

полураспад её кристаллов.

 

Коль раскрошились за века

ступени в лестнице Линнея,

нас породивший океан

навряд ли станет солонее.

 

Он тяготеет к молодым,

а нам брести в отрепьях рваных,

пока белёсые следы

не затеряются в барханах.

 

Когда же ляжем наконец,

не важно – дальше или ближе,

там лань придёт на солонец

и землю с жадностью оближет.

 

* * *

 

Намертво продутый сквозняками,

начисто лишённый миражей

путь блестит, настырно возникая,

сквозь обман державных муляжей.

 

Ты один – растерянный прохожий –

стать давно утративший и прыть,

ты страшишься верить, но, похоже

звёзды разучились говорить.

 

Там, в пространстве без конца и края,

голоден, блестящ и одинок,

горло для беседы выбирая,

на лету вращается клинок.

 

* * *

 

День поэзии. Голос в пустыне,

уходящий в песок, как вода.

Твой глагол неминуемо сгинет,

не оставив живого следа.

 

Сколько брошено –  с жару и пылу –  

побрякушек на чашу весов,

чтобы слово базальт раздробило,

в золотой обращая песок.

 

Но поэзия кошкой свернулась

в эпицентре слепого пятна.

Человек, чтобы чаша качнулась,

надо выплакать очи до дна.

 

День поэзии. Пасынок блудный

упадёт на колени в тоске

в исполинских безлюдных дюнах

с позолотой на мёртвом песке.

 

* * *

 

И вновь средь руин и развалин, на сердце оставив надрез,

я знаю, что Бога распяли и вижу, что он не воскрес,

здесь нет ни предела, ни правил и некто, прокравшись в ночи,

от имени Господа правит, копытом по трону стучит,

здесь каждый Пилат и Иуда, здесь властвуют подлость и лесть,

что, кроме надежды на чудо, нас может поддерживать здесь,

где мира устройство срамное диктует беду от ума,

туман над моею страною, то красный, то чёрный туман.

 

* * *

 

Аукнулась чреда российских смут

Причудами генетики в бараке.

Сосед по даче, судя по всему,

Произошёл от собственной собаки.

 

Я убеждался в их родстве не раз,

Юлить перед животным не желая:

И габитус тождествен, и окрас,

И лексикон, и даже тембр лая.

 

Репертуар для пасти и для рта

Всех встречных причисляет к лиходеям.

Ты говоришь – фамильная черта…

А вдруг – национальная идея?

 

* * *

 

Здесь стерня выгорает кругами,

Бронетехника прёт напролом…

Напоследок сложи оригами –

Журавля с перебитым крылом,

 

Ведь летит над горящим  бараком,

И трубит над пропащей страной

Шестикрылый с фасеточным зраком

Обитатель небес коренной.

 

Выжигая с державных ладоней,

С исполинских корявых десниц

Кровь невинных и грязь, и плутоний

И мазут боевых колесниц.

 

Что за храм возведём на крови мы

Из оплавленных в пекле камней…

Меч, приросший к руке серафима,

Никогда не расстанется с ней.

 

И в зенит раскалённый не глядя,

Среди пепла великих держав

Мы всё те же раскроем тетради,

Карандаш обречённо зажав.

 

* * *

 

Пускай она темна и далека, узка, непроходима временами –

Дорога сохраняется, пока она идёт за женскими ступнями.

Не страшно, что нельзя предугадать что будет со Вселенною и с нами…

Дорога осмысляется, когда она хранима женскими ступнями.

Не бормочи, что ты – земная соль, нетленный дух в нерукотворном храме,

Смиряйся с тем, что ты – пустой песок, светящийся под женскими ступнями.

Задуманный  краеугольным, ты не для того ль раздроблен был издревле,

Чтоб сохранять, как дар, Ея следы, доколе ветер маркесовский дремлет…

 

* * *

 

И после стольких адских мук от райских тех плодов,

утешься тем, что никому не отыскать следов

куда, в сиянье золотом упал аэролит,

душа – метафора, фантом… так что же в ней болит!

И с болью той на склоне лет невыносимо бресть.

Души, быть может, вовсе нет, а тело – точно – есть.

На свете всём была одна единственная цель –

когда из тёмного окна склонялась Рапунцель.

И тело рвалось по прямой, всё на пути круша,

какая башня, бог ты мой, какие сторожа!

Тот незатейливый манок  слышней день ото дня:

«Скрещенье рук, скрещенье ног» всего лишь западня.

Но  как меняешься в лице, когда вдруг на тебя

случайно глянет Рапунцель и ты замрёшь, скорбя,

что прежний пыл не обоймёт, что календарь к зиме

и в сердце льётся тёплый мёд, и ничего взамен.

 

* * *

 

Пусть дерево рубил не по себе я, рвать не умел подмётки на ходу,

но половина звёзд Кассиопеи видна в окошко домика в саду.

И строчки неказистые рифмуя, плесну в стакан последнее вино,

кто поместил их на одну прямую – мою постель, созвездие, окно,

и чем за милость эту отдариться  в саду полночном на исходе лет…

Гордящаяся прелестью царица до пояса в восторженном стекле.

Старею, брат, возможно и глупею, свою бутыль я осушил до дна,

но половина звёзд Кассиопеи в саду в окошко домика видна.