Валерий Прокошин

Валерий Прокошин

Четвёртое измерение № 8 (33) от 21 марта 2007 г.

Подборка: КИЧ–ГЛАМУР–АРТХАУС, далее везде

кич

 

начиналась музыка типа кич

прилетал на музыку пьяный сыч

заливал о прошлом: ку-ка-ре-ку…

соблазняя филина на току

 

прибегал на музыку тощий волк

чтоб исполнить русский священный долг

помочиться около трех берез

вспоминая СССР до слез

 

приползал на музыку сытый уж

повелитель падших, советских душ

прошипев лениво: привет… пока

проскользнул меж грёбаных и УКа

 

гонит их на родину Божий бич

слушать по ночам постсоветский кич

этот Глюк по-нашему – волапюк

впрочем, и по-ихнему тоже глюк

 

гламур

 

Перегрызть пуповину, спешить на зеленый свет,

отражаясь в стеклах левым побитым боком,

оставляя сзади свежий кровавый след

между русской матерью и иудейским Богом.

Горько плакать и звать на помощь подобных себе

на своем языке – почти что зверином,

ничего не зная о страшной, как сон, судьбе,

кроме имени в чьем-то списке – казенном, длинном.

Возвращаться через гламурный туннель во тьму,

отражаясь в стеклах ликом своим двуличным,

снова плакать и звать на помощь подобных Ему

на чужом языке – почти что на птичьем.

 

артхаус

 

После своей абсолютной смерти

Осип Эмильевич Мандельштам

реинкарнировался

в Мао Цзе-дуне,

чтобы воровать воздух

в Китайской народной республике.

Ворованный воздух –

это Великая Стеклянная стена

между гением и злодейством.

Мне жалко истребленных воробьев

по ту сторону стекла.

Но больше всего мне жаль

двух узкоглазых мальчишек

с бумажным змеем в руках,

которые, задыхаясь от слез,

повторяют одно и тоже:

Спасибо, Мао Эмильевич,

за наше счастливое детство.

 

далее везде

 

* * *

 

в Казань, в Казань, за тридевять с рублем

на хлеб и воду, самогон и рыбу

на эшафот, на подиум, на дыбу

петь соловьем, чирикать воробьем

выть эмиграционным волком либо

писать плакаты кровью и углем.

 

в Казань, в Казань, в провинцию с нуля

где слово в масть в любое время суток

на Страшный Суд дешевых проституток

под стенами казанского Кремля

где с корабля – под междометье «бля»

при резком свете импортных попуток

 

в Казань, в Казань, куда еще, скажи

ведь это здесь – и черти, и кулички

и филиал Чистилища души

и 30 баксов, чтоб попасть в кавычки

и даже виртуальные отмычки

от пресловутой пропасти во ржи

 

* * *

 

Этот город похож на татарскую дань

С монастырскою сонной округой.
Здесь когда-то построили Тмутаракань

И назвали зачем-то Калугой.

Сколько славных имен в эту глушь полегло,
Но воскресло в иной субкультуре:
Константин Эдуардович… как там его –
Евтушенко сегодня, в натуре.

Этот город, прости меня, Господи, был

То советский Содом, то Гоморра
Постсоветская: Цербер под окнами выл,
В ожидании глада и мора.

Не хочу вспоминать эти пьяные сны,
Явь с придурками, дом с дураками,
И почти несусветную «точку росы»…
Два в одном: Гоголь&Мураками.

Этот город уходит в снега. На фига

Снятся мне в двадцать гребаном веке:
Тараканьи бега… тараканьи бега

И татаро-монголов набеги?

 

* * *

 

елки московские

послевоенные

волки тамбовские

обыкновенные

то ли турусами

то ли колесами

вместе с тарусами

за папиросами

герцеговинами

нет не мессиями

просто маринами

с анастасиями

серые здания

вырваны клочьями

воспоминания

всхлипами волчьими

вместо сусанина

новые лабухи

церковь сусальная

возле елабуги

птичьими криками

облако низкое

кладбище дикое

общероссийское

сгинули в босхе и

в заросли сорные

волки тамбовские

волки позорные

 

* * *

 

В январе этот вымерший город рифмуется с тундрой,

Потому что ветер срывается с крыш ледяною пудрой

И летит в переулки, которым названия нет,

Где божественный SOS отзывается полубандитской полундрой,

И ментоловый вкус на губах от чужих сигарет.

 

Здесь чужие не ходят: шаг влево, шаг вправо – и мимо

Остановки, которой присвоят геройское имя

Отморозка пятнадцати или шестнадцати лет.

Переулками можно дойти до развалин Четвертого Рима

И войти в кипяченые воды реки Интернет.

 

Впрочем, вся наша жизнь – электронная версия Бога:

Этот город, зима, и к тебе столбовая дорога –

Мимо церкви, по улице Ленина, дом номер два.

Если я иногда возвращаюсь к тебе, значит, мне одиноко

На земле, где душа завернулась, как в кокон, в слова.

 

Всё слова и слова, что рифмуются слева направо,

Не взирая на жизнь или смерть, словно божья отрава –

Боль стекает медовою каплей с пчелиной иглы.

В темноте переулками вдруг пронеслась отморозков орава:

Снегири, свиристели, клесты, зимородки, щеглы…

 

* * *

 

Если скажут Enter, я выбираю:

Ноутбук роднее, чем хата с краю

 

Или чем больница: цена на койку

Десять евро в сутки, и вид на стройку.

 

Что здесь можно выбрать, скажите честно:

Только день приезда и день отъезда.

 

Если скажут etcetera так будет:

Привезут луну на ручном верблюде.

 

Проплывет она астраханской рыбой

И подскажет страшный, но верный выбор.

 

Если встать и молча идти на голос,

То в конце концов можно выйти в космос.

 

Если крикнут Вертер, подкатят бочку,

Я не буду спорить – поставлю точку.

 

* * *

 

чтоб каждая тварь свою жизнь начинала с нуля:

с затрещины Бога, с падения яблока в руки,

изгнания, с крика «земля!», с непотребного «бля»,

с Москвы, Риги, Тмутаракани, Парижа, Калуги,

оргазма, с больничной палаты, тюремного ша

с дороги, которая к вечному Риму, вестимо,

чтоб каждая тварь, у которой под кожей душа,

и варварский сленг, и почти примитивное имя,

ментальность, харизма, дурные привычки, как встарь,

способность к предательству, преданность делу и слову,

и слезы, и ангельский стыд, чтобы каждая тварь,

которая названа как-нибудь, где-нибудь, словно

последняя тварь, свою жизнь начинала с нуля –

по Цельсию, по Фаренгейту, и выше: с былинки,

с куста и креста, колокольни, с церковного ля,

с видения отроку Варфоломею в глубинке,

с отца Никодима, что жизнь положил на алтарь

под Боровском, с тайной вечери, распятия или...

чтоб каждая тварь, чтобы каждую божию тварь

любили, любили, любилилюбилилюбили

 

Русская некрофилия

 

Детство

Ленин в гробу

 

Юность

Сталин в гробу

 

Старость

Хрущев в гробу

 

Брежнев

Ельцин Путин

 

В гробу

Я вас видал

 

 

* * *

 

Мы играли, мы играли

На расхристанном рояле

В бывшем храме типа в клубе, рядом с кладбищем, прикинь.

А теперь стоим у входа:

Кто последний, тот и вода.

Уронила Таня крестик прямо в горькую полынь.

 

В честь советского погрома

Вышел фуфел из дурдома,

Рассказал про всё, что было. А ты, сука, не сажай.

Мама мыла мылом Милку

А И. Б. сослали в ссылку

То ли в rambler, то ли в yandex, то ли вовсе за можай.

 

А в России, между прочим,

Секса нет. Мы просто дрочим,

Кто по разу в день, кто – по два… онанист как аноним.

У соседки шуры-муры

С привкусом литературы –

Спать ложится с Мандельштамом, просыпается с другим.

 

Шла машина с левым лесом,

Фуфел скачет мелким бесом

Между вновь открытым храмом и высоткой на крови.

Жизнь опять идет по кругу:

Где же вьюга? Дайте вьюгу!

Таня плачет, вода водит – все по правде, по любви.