Валентин Нервин

Валентин Нервин

Четвёртое измерение № 11 (395) от 11 апреля 2017 г.

Подборка: На окраине русского рая

* * *

 

То ли юность мою, то ли старость

разнесли по России ветра.

Кувыркаться по жизни осталось

на день меньше, чем было вчера.

 

Никогда никому не пеняя

на чудную планиду свою,

на окраине русского рая

с алкашами в обнимку стою.

 

Что за тень по земле распласталась

напоследок, сама посуди:

то ли юность моя, то ли старость,

то ли целая жизнь позади…

 

Из детства

 

Ю.Кублановскому

 

На фоне железнодорожных путей,

согласно церемониалу,

калека безногий в тележке своей

с утра колесил по вокзалу.

Душа на пропой и медаль посреди,

а за отворотом бушлата –

согревшиеся у него на груди,

скулили слепые щенята.

А он, бедолага, шутил невпопад

среди суеты балагана

и водкой выкармливал этих щенят,

бутылку достав из кармана.

Хорошие граждане средней руки,

забаву ценя лобовую,

охотно кидали свои медяки

в тележку его гробовую.

В шалмане водяра текла, как вода,

навстречу собачьему веку,

кого мы сильнее жалели тогда –

щенят или всё же калеку?

 

Вокзальные слёзы легли про запас,

бухло переполнило чашу.

Кого мы сильнее жалеем сейчас –

себя или Родину нашу?

 

Погребки

 

Полустанок-полустаканок

называется Погребки.

После пьянок и перебранок

маринованные грибки.

День пройдёт, поезда промчатся,

Бог не выдаст – жена не съест,

никакого тебе начальства

на четыреста вёрст окрест.

Не железная ли дорога

устаканила горемык? –

здесь от стрелочника до Бога

получается напрямик.

…Пассажирский проходит рано.

Закобенившийся чуть свет,

я бы вышел на полстакана,

только тут остановки нет.

Просвистели… А за составом

те же, времени вопреки:

будка стрелочника, шлагбаум,

за шлагбаумом – Погребки.

 

* * *

 

На площади возле вокзала,

где мается пришлый народ,

блажная цыганка гадала

кому-то судьбу наперёд.

И было, в конечном итоге,

понятно, зачем и куда

по Юго-Восточной дороге

ночные бегут поезда.

Когда,

            на каком полустанке

из полузабытого сна,

гадание этой цыганки

аукнется, чтобы сполна

довериться и достучаться,

и чтобы – в означенный час –

по линии жизни домчаться

до линии сердца, как раз!

 

* * *

 

Жизнь устаканилась

                              и понемногу

определилось её существо:

я направляю послания Богу

и получаю ответы его.

Если идти по течению Леты,

то получается, как ни крути,

что доставляются эти ответы

через людей незнакомых почти.

Вон, рыбачок у причала шаманит,

я подойду, за спиной постою;

он обернётся и запросто глянет

с облака

             в самую душу мою.

 

Облака

 

Человеческим законам

неподвластные пока,

над Кожевенным кордоном

вечереют облака.

Собираясь у излуки,

вечереют надо мной –

выше боли и разлуки,

выше радости земной.

Если к облаку подняться

по закатному лучу,

то такие песни снятся –

просыпаться не хочу.

То ли эхом, то ли стоном

отзывается строка:

над Кожевенным кордоном

вечереют облака.

 

Ночной трамвай

 

По следу ночного трамвая

летят золотые огни,

до самого Первого Мая

продлятся пасхальные дни.

А воздух пропах куличами,

поэтому тошно чертям

шататься такими ночами

по нашим трамвайным путям.

Гуляй, чернозёмная рота! –

любая душа, на пропой,

усыпана до поворота

яичной цветной скорлупой.

     Я даже не подозреваю,

     что время глядит на меня

     с подножки ночного трамвая,

     на стыках пространства звеня.

 

«В добрый путь»

 

Вот улица с названьем «В добрый путь».

Неподалёку – станция Отрожка,

где я, бывало, принимал на грудь

и направлялся под её окошко.

Одноэтажный домик в три окна,

персидская сирень, как подобает…

Там проживала девушка одна,

да и сейчас, пожалуй, проживает.

Наверное, горит на кухне свет

и девушка…

                   О чём я вспоминаю? –

да я её не видел столько лет,

что и при встрече даже не узнаю!

А, может, и меня когда-нибудь

помянут по канону и по ГОСТу

на улице с названьем «В добрый путь»,

ведущей к недалёкому погосту.

 

* * *

 

Пройду с утра вдоль нашего квартала –

по достопримечательным местам,

где женщина безумная читала

свои стихи собакам и котам.

Предполагаю, что, по крайней мере,

имея первобытное чутьё,

все эти замечательные звери

беспрекословно слушали её.

Безумия таинственные знаки

и слова эмпирический закон

воронежские кошки и собаки

по жизни понимают испокон.

     Как проклятый, карябаю бумагу,

     а человеку надо по судьбе

     найти обыкновенную дворнягу

     и взять её в товарищи себе.

 

«Улыбка»

 

Около фонтана, в чебуречной,

где всегда роились алкаши,

говорили мы о жизни вечной,

в плане трансформации души.

Атмосфера этого кружала,

не переходя на эпатаж,

в некотором роде, освежала

серенький воронежский пейзаж.

Разливное пиво, чебуреки,

водочка, нечёрная икра

и чудные люди-человеки,

не особо трезвые с утра.

 

Но… уже давно, по всем приметам,

жизнь пошла по новому пути:

боулинг стоит на месте этом,

алкашей в округе не найти.

Если наше прошлое – ошибка,

если даже горе не беда,

вспомните название «Улыбка» –

это у фонтана,

                      господа.

 

За пару дней до Рождества

 

За пару дней до Рождества,

прогуливаясь возле дома,

я встретил русского волхва,

бегущего из гастронома.

Какие звёздные миры

ему провидятся в тумане,

какие чудные дары

лежат во внутреннем кармане?

Он остановится, когда

пересечёмся временами,

и Вифлеемская звезда

закупоросится над нами.

 

* * *

 

Что-нибудь о тюрьме и разлуке…

С. Гандлевский

 

Человек не имеет ни слуха, ни голоса,

но поёт вечерами, когда поддаёт.

А жена, расчесав перманентные волосы,

сочиняет закуску

                          и тоже поёт.

 

И подаст она мужу лучок да селёдочку,

завсегда понимая душой, почему

хорошо на Руси человеку под водочку

закусить на свободе

                              и спеть про тюрьму.

 

* * *

 

Эта Родина проще простого,

эта правда, как небо, стара.

У кривого столба верстового,

наконец, оглянуться пора.

Сколько всякого было-случалось

и случается в ней до сих пор! –

и земля под ногами качалась,

и стреляли друг друга в упор.

Но, какого-то лешего ради,

представляется мне, например,

будто жили по вере и правде,

будто слушали музыку сфер.

У кривого столба верстового

подымается дым без огня.

Эта Родина проще простого,

эта вера от пули меня…

 

* * *

 

Л. Аннинскому

 

Не избами, не сеновалом

и не перегаром печали –

Россия пропахла вокзалом,

где мы провожали, встречали;

где были победы, обиды,

разводы на лагерных зонах

и где посейчас инвалиды

поют на холодных перронах.

А мы в привокзальном буфете

сидим посредине Отчизны,

как будто никто не в ответе

за все инвалидные жизни.

 

* * *

 

Кладбище. Чугунная ограда

на могиле божьего раба.

Облака расплывчаты, как правда,

и необратимы, как судьба.

 

На задворках памяти короткой

люди обустраивали рай.

Тишина, разбавленная водкой,

безотчётно льётся через край.

 

На периферии христианства

два тысячелетия подряд

узники трёхмерного пространства

молча за оградами парят.

 

* * *

 

Я вовсе не пророк

                            и даже не философ –

на лаврах почивал,

                             на нарах ночевал –

по смутным временам

                                доносов и допросов

в сообществе своих

                             сограждан кочевал.

Я часть моей страны –

                                  загульной и былинной –

и часть её любви,

                           не знающей границ.

Наверное, умру –

                           и в Книге Голубиной

добавится одна

                        из множества страниц.