Вадим Ковда

Вадим Ковда

Вольтеровское кресло № 14 (326) от 11 мая 2015 г.

Подборка: Непрощаемое преступление

Мальчишка

 

Да, наверно, жесток был он в сорок втором.

Серый дождь по стеклу царапал.

Он спросил, опуская глаза над столом:

– Ты чего не на фронте, папа?..

А ещё через год

шёл он с мамой домой.

Их ждала похоронная серая карточка.

И забился мальчишка, и крикнул, дурной:

– Ты прости меня, папка, папочка!

 

* * *

 

Ворошили голуби помойку,

ворошили баки у стены.

Находили голуби помногу.

Ворковали, жирны и нежны.

 

И я вспомнил город тот сутулый,

азиатский город на песке.

А в газетах: ОН уже у Тулы.

А на рынке: ОН уже в Москве.

 

И восстали вновь сороковые.

Те года святые не предам.

Мы тогда сбегались по России

к пассажирским редким поездам...

Вот стоим, худы, бритоголовы,

в довоенных продранных портках.

И шапчонки сдавлены в голодных,

грязноватых наших кулаках.

 

* * *

 

Если только в моё парадное

ходят три пожилых инвалида,

Значит, сколько же было ранено...

                                                  А убито?

 

Мужики

 

Как соберутся мужики

на нашем дворике на лавке.

Моргнут. Прищёлкнут в кадыки.

Пойдут по-тихому к палатке.

 

Окурки медленно сомнут.

Пивка. Тараночки. Салату…

И заведут, и заведут –

про Кенигсберг, да про Бреслау.

 

И раскраснеются носы.

И кепки сдвинут на затылки.

И дядя Вася без ноги

пошлёт, чтоб принесли бутылку.

 

Загромыхают голоса.

Заврут, руками заразмахивают.

И вынут фото, и рассматривают...

И тонкая взойдёт слеза.

 

И начинают вспоминать

отца Нинельки конопатой,

отца Володьки Бармина,

отца Маркуши из десятой.

 

1966

 

Соседка

 

Её зовут Фаина Таусон.

Перед войной – в Одессе проживала.

Я помню, как она в сорок шестом

мужской пиджак на рынке продавала.

 

Застыл глухой, невыкричанный крик

в её стоячих бельмах мутноватых.

Старуха эта странно говорит.

Так говорит, как будто виновата.

 

По вечерам свой розовый ночник

она зажжёт и вынимает фото.

Сидит и смотрит, смотрит и молчит,

корявым пальцем гладит там кого-то.

 

А днём пройдёт, тоща и горбоноса,

всколочена, похожа на сову...

У нас ей хлеб по очереди носят,

а за спиной «Кощеевной» зовут.

 

* * *

 

Я помню, помню те года:

вокзалы, толпы, погорельцы,

оборванные провода

и исковерканные рельсы.

Пожар, бомбёжки, плач детей,

предсмертный хрип и ор вокзальный

остались в памяти моей,

как звук единый, музыкальный…

Следы той жизни не видны.

Окопы зажили на теле

земли. Как пели в дни войны!

Так никогда уже не пели.

Какая сила, мощь и боль,

какие чистые начала!

Какая ярость и любовь

в тех песнях билась и кричала!

Мальчишкой всматривался я:

надмирная слепая сила,

сорвав покровы с бытия,

всё перед взором обнажила.

Разор и кровь родной земли,

огонь, и слёзы, и железо...

А песни ясные текли,

как сок древесный из надреза.

 

* * *

 

Зарастают воронки.

Оплывают, выравниваются брустверы окопов.

Соки Земли разъедают гильзы и осколки.

Постепенно вымирают инвалиды…

Но, как прежде, шевелятся корни волос

и холодок пробегает по коже,

если слышишь из далёкого радио:

– Пусть ярость благородная

Вскипа-а-а-ет, как волна.

Идёт война народная,

Священная война...

И кровь с непонятною силою бьётся в жилах…

 

День Победы

 

Я задорен, силён, крепко пахну вином.

Помнят женщины, знают собаки...

Что там – в прошлом моём?

Что там – в прошлом моём?

Что скрывают судьбы буераки?

 

Вот мужчина идёт – неуклюже одет,

седина да рубец по-над бровью,

да короткая планка от громких побед,

что оплачены страхом и кровью.

 

Вот идёт он, сегодня его торжество.

Знает ужас, убийство и горе.

Я моложе, но нет, нет осанки его,

нет орлиности этой во взоре.

 

И хотел бы дожить до далёкого дня,

чтоб вот так же идти и не гнуться,

и чтоб кто-нибудь вдруг посмотрел на меня

и, как я, захотел оглянуться.

 

Монолог военнопленного

 

Жить нам уже не под силу.

Смято навек бытие.

Родина нам изменила...

Что ж мы так любим её?

 

Что ж так на Родину рвёмся?!

Помним тепло и уют...

Мы ведь вернёмся, вернёмся...

Если вернёмся – добьют!

 

Стреляны, ломаны, биты,

нам не подняться с колен.

Прокляты мы и забыты.

Что же так ждём перемен?!

 

Пусто, беспомощно, гнило,

тьма и усталость в мозгу.

Родина нам изменила.

…Я изменить не могу.

 

* * *

 

В немой рассвет, в минуты синие,

когда я выйду из избы,

леса, глухие и пустынные,

из почвы вытолкнут грибы.

И в самой гуще, меж орешников,

я вдруг споткнусь... Охватит страх:

окоп, поросший сыроежками,

из веток выступит впотьмах.

Попрячутся лягушки малые

в зелёной лужице на дне.

Ступлю на бруствер – шляпки алые

так и потянутся ко мне.

Пунктиром шляпка к шляпке лепится,

как капли крови сквозь погост...

Копну ногой – и забелеется

землёй присыпанная кость.

 

Автомат

 

Долблю окоп. Короткая лопата.

Песок в ноздрях и хруст на коренных...

Но автомат свой лаковый упрятал –

он слишком дорог, инструмент войны.

Он слишком тонок, слишком непорочен.

Его от пыли надо укрывать.

Его приклад удобно укорочен

так, чтоб удобней было убивать.

 

И берегу – так велено солдату.

Таков наш век, таков его талант:

чтоб землю рыть – короткая лопата,

чтоб убивать – короткий автомат.

 

О русской душе

 

В старинной обжитой Европе,

исполненной благородных традиций,

не сжигают свои города, если их взял неприятель,

как мы сожгли Москву в 1812 году.

 

Не обороняют города до полного самозабвенья,

как мы обороняли Ленинград.

                        Наполеон брал целёхоньким Берлин,

                        Гитлер брал целёхоньким Париж…

Как это разумно и гуманно и талерантно!!

 

В старинной обжитой Европе,

исполненной благородных традиций,

не ездят по таким дорогам, как у нас, –

там они считаются непроходимыми...

 

И столько стихов не читают,

столько спиртного не пьют,

по родине так не скучают,

песен таких не поют.

 

1982

 

Памяти доктора Януша Корчака

 

Среди самых священных историй

я не помню священной такой:

доктор Корчак, вы шли в крематорий,

чтобы детский продлился покой.

 

Но сиял ли тогда в поднебесье

строгий глаз средь литой синевы?

Ведь Христос-то, он знал, что воскреснет.

Ну а Вы, доктор Януш, а Вы?..

 

Вот чугунные двери закрыли.

Вот одежды заставили снять.

Что Вы, доктор, тогда говорили?

Вы смогли во спасенье солгать?

 

Но какое же это спасенье?

Все мертвы, а страданий – не счесть.

Слышу пенье, негромкое пенье...

Спасены от распада и тленья

только совесть людская и честь.

 

Вы глядели спокойно и немо.

Вы другой не искали судьбы –

вместе с дымом в безмолвное небо,

вместе с дымом из чёрной трубы.

 

Растворились в просторе широком,

по пространствам ветра разнесли...

Я вдыхаю Вас, старый мой доктор,

чую в каждой частице земли.

 

* * *

 

Сколько солнца, неба, моря,

леса и полей!..

Сколько подлости и горя

на земле моей.

 

Только я – удел мой жалкий –

правду умолчал.

И в словесной перепалке

землю защищал.

 

И с врагом в тяжёлом споре

я не честным был.

Я и в подлости и в горе

Родину любил.

 

На дружеской встрече ветеранов

 

Фриц морщинистый, прыткий, поджарый,

малость выпил – его не унять:

– Нет-нет-нет!! Мне не снятся кошмары.

Но хочу я хоть что-то понять.

 

– Мы вас били…  Но всё потеряли…

Я ведь помню…  Я в здравом уме.

Это как же мы ВАМ! проиграли?

Вон у вас всё доныне в дерьме!

 

– Как мы шли! И как пели крылато!

Вот уж Химки, нам скоро домой!

Проиграли бы Англии, Штатам…

Ну а вам-то…  Ах, Боже ты мой!

 

– Мусор, ямины, грязь и вонища

среди тучной и щедрой земли!

Тут у вас до сих пор пепелище,

словно танки недавно прошли!

 

– Сколько лиц, измождённых и пьяных!

Как мутна в вашей речке вода…

Это мне не понятно и странно,

что мы вас не добили тогда.

 

А наш Ваня – дышал перегаром.

Улыбался…  И слёзы из глаз.

Фриц сосал дорогую сигару

и с угрюмо косился на нас.

 

2010

 

Маленький Гитлер

 

Неужто бывали денёчки

счастливые? – я не пойму.

Она зашивала носочки

и нос вытирала ему?

 

А он на совочке песочек

носил или в мячик играл?

Господь! – ты ведь знал, что он хочет!

Господь, как же ты проморгал?

 

Столетьям залечивать раны

и не залечить ничего…

Была ли у Гитлера мама?

Кормила ли грудью его?

 

Непрощаемое преступление*

 

 И нам доступно вероломство...

                                                                            А. Блок «Скифы»

 

В общем, выхода не видно –

лжи и дикости разгул…

Родина! Тебе не стыдно?

Калка – круче, чем Кабул!

 

Конский топот, рёв моторов…

Эхо старое – свежо.

Убивать парламентёров,

видит Бог, нехорошо!

 

И потомков гордых жалко –

Совесть куцая у них

Не желают знать про Калку –

жжёт их мой упрямый стих.

 

Я к истории ревную.

Как забыть её дела –

эту битву роковую,

что монголов привела?

 

Вечность нам покажет фигу.

То злодейство не избыть.

Заслужили это ИГО?!

Даже страшно говорить...

 

Меж собой дрались бездарно,

дурь и чванство – о-го-го!

В нас сидит дурная карма,

и она в нас глубоко.

 

Мы-то знаем, что нередко

скрыты тёмные дела...

Нашим пращурам и предкам

подлость свойственна была?

 

Больно мне – я протестую!

Мчусь по гиблым временам,

вижу истину простую:

подлость свойственна и нам!

 

И скажу я вам не спьяну,

зная свой родимый дом:

по убийству и обману –

всех, быть может, превзойдём...

 

                 2013

_____

* Битва при Калке произошла 31 мая 1223 года Она должна была быть битвой монголов и полоцев. Но половцы не без оснований посчитали, что они битву проиграют и попросили своих соседей – русские княжества (с которыми у половцев также случались военные конфликты) помочь им в предстоящей битве – прислать свои войска. При этом они говорили, что если монголы разгромят их (половцев), то затем доберутся и до русских. Русские князья, среди которых были женатые на половчанках, согласились. Русские войска выдвинулось в помощь войску половецкому. Монголы, узнав об этом, прислали к русским послов-парламентёров, которые заявили, что монголы на русских не собираются нападать, что у них проблемы с половцами и попросили русских отвести войска м не участвовать в предстоящей битве.

Русские, верные данному половцам обещанию, отвести войска отказались, но при этом убили всех парламентёров, чем вызвали страшный гнев и ненависть монголов. Битва состоялась. Русские и половцы, несмотря на численное преимущество, были наголову разбиты. При этом половцы бежали с поля брани. А многие русские князья были пленены. На их телах монголы устроили помост, на котором пировали, празднуя победу…

Через 13 лет они вернулись для захвата России. Возможно, что монголы вернулись бы  и в том случае, если бы князья не убили их парламентёров. Кто знает? Ясно только, что подобные убийства в древние и средние века, да и в наше время – весьма неблагородное занятие.

Вот что написал об этом событии знаменитый востоковед Лев Николаевич Гумилёв. «Важно то, что монголы отнюдь не стремились к войне с Русью. Прибывшие к русским князьям монгольские послы привезли предложение о разрыве русско-половецкого союза и заключении мира. Верные своим союзническим обязательствам, русские князья отвергли монгольские мирные предложения. Но, к несчастью, князья совершили ошибку, имевшую роковые последствия. Все монгольские послы были убиты, а поскольку по Ясе обман доверившегося являлся НЕПРОЩАЕМЫМ преступлением, то войны и мщения после этого было не избежать». (Яса – закон великой власти, уложение Чингисхана).