В.
Брайнин-Пассек

Ночь

Задул я свечи, распахнул окно, Ночь приняла меня в свои объятья. Мне другом ночи стать разрешено, Могу себя и братом называть я. Теперь мы с нею родственно близки, Томимся вместе грёзою невнятной И шепчемся, страдая от тоски По дому отчему, по жизни безвозвратной.

Nacht

Ich habe meine Kerze ausgelöscht; Zum offenen Fenster strömt die Nacht herein, Umarmt mich sanft und läßt mich ihren Freund Und ihren Bruder sein. Wir beide sind am selben Heimweh krank; Wir senden ahnungsvolle Träume aus Und reden flüsternd von der alten Zeit In unsres Vaters Haus.

Остриженный дуб

Что сделали с тобой, дружище? Ты странен стал и некрасив. Через какое пепелище Прошёл ты, лишь упорство сохранив? И я, как ты, клеймён и пытан, Однако не сведён на нет И ежедневно лбом разбитым Выныриваю в горний свет. Глумленье было тем прилежней, Чем мягче был я и нежней, Но суть моя осталась прежней, И я в ладу и в мире с ней: Вновь из ствола, стократ обкорнан, Побеги молодые шлю И, боли вопреки, упорно Мир обезумевший люблю.

Gestutzte Eiche

Wie haben sie dich, Baum, verschnitten, Wie stehst du fremd und sonderbar! Wie hast du hundertmal gelitten, Bis nichts in dir als Trotz und Wille war! Ich bin wie du, mit dem verschnittnen, Gequälten Leben brach ich nicht Und tauche täglich aus durchlittnen Roheiten neu die Stirn ins Licht. Was in mir weich und zart gewesen, Hat mir die Welt zu Tod gehöhnt, Doch unzerstörbar ist mein Wesen, Ich bin zufrieden, bin versöhnt, Geduldig neue Blätter treib ich Aus Ästen hundertmal zerspellt, Und allem Weh zu Trotze bleib ich Verliebt in die verrückte Welt.

В тумане

Бродить в тумане – странно и ново, Сам по себе каждый камень и куст, Деревья не видят одно другого, Мир для каждого пуст. Была моя жизнь светла, и рядом Сколько было друзей дорогих! А нынче в тумане напрасно взглядом Ищу хоть кого-то из них. Тому, кто не знал, как выглядит мрак, Мудрым стать не грозит – Тебя ото всех, не заметишь как, Тьма навсегда отделит. Бродить в тумане – странно и ново, Один на один со своей судьбой. Не знает никто никого другого, Сам по себе любой.

Im Nebel

Seltsam, im Nebel zu wandern! Einsam ist jeder Busch und Stein. Kein Baum sieht den andern, Jeder ist allein. Voll von Freunden war mir die Welt, Als noch mein Leben licht war, Nun, da der Nebel fällt, Ist keiner mehr sichtbar. Wahrlich, keiner ist weise, Der nicht das Dunkel kennt, Das unentrinnbar und leise Von allen ihn trennt. Seltsam, im Nebel zu wandern! Leben ist einsam sein. Kein Mensch kennt den andern, Jeder ist allein.

Персидская миниатюра

Поверь мне, что, едва умру, Устав от этой жизни хмурой, В другую я вступлю игру Персидскою миниатюрой. Там облака полны огня, Там девушки едва созрели, Там, принца юного дразня, Над ним возносятся качели, В углу, эффекта ради, там Для дьявола найдётся место. Не уроню и не предам Я славы моего маэстро. Всегда надушенный старик, Ухоженный и жовиальный, Меня полюбит в тот же миг Своей любовью инфернальной. Мне днём и ночью быть дано, Его неутолимой жаждой, Друзей, возлюбленных, вино Я заменю ему однажды. Тогда покой я обрету Умерю я моё мученье И утолю мою мечту Внушать любому восхищенье.

La miniature persane

Soyez sûrs, quand je mourrai, Fatigué de ma vie insane, Secrètement je deviendrai Une miniature persane. Les nuages couleur de feu, Les filles d'une beauté unique, L'escarpolette, et devant eux Un prince jeune et magnifique. Pour rehausser l'effet, à mon Coin sera placé un diable, – Certes que je serai un bon Morceau d'un maître incomparable. Un vieillard toujours parfumé, Avec de beaux cheveux grisâtres, Apprendra vite de m'aimer D'un amour fol et opiniâtre. Je serai la joie de ses jours, De ses nuits je serai la flamme, Je remplacerai tour à tour Les amis, les vins et les femmes. Alors, je pourrai assouvir Ce désir qui me harcèle, Mon insatiable désir D'une admiration éternelle.

Строки

В лампадных осколках Огонь безвозвратно угас. Так, облако скомкать – И радуга гаснет тотчас. Расколота лютня – Не помнятся звуки ничуть, И чувство минутно – Достаточно губы сомкнуть. Как звуки и пламя Не дольше струны и стекла – Не песни, но плачи Из сердца – душа истекла. Уже не воскреснет Забытый, разбитый приют, Отходную песню Усопшему волны поют. И память о бывшем Страдает среди нищеты. Любовь! В ослабевшем Находишь пристанище ты. Не место надежды – Хоромы из хрупких сердец, Но с ними найдешь ты Начало, и с ними – конец. А сердце неловко, Как в буре движенья орла, Рассудок – издёвка, Как солнце зимой без тепла. Истлеют стропила – И рухнет твой замок, когда Глядишь, наступила Уж осень, дожди, холода.

Lines

When the lamp is shatter'd, The light in the dust lies dead; When the cloud is scatter'd, The rainbow's glory is shed; When the lute is broken, Sweet tones are remember'd not When the lips have spoken, Loved accents are soon forgot. As music and splendour Survive not the lamp and the lute, The heart's echoes render No song when the spirit is mute – No song but sad dirges, Like the wind through a ruin'd cell, Or the mournful surges That ring the dead seaman's knell. When hearts have once mingled, Love first leaves the well-built nest; The weak one is singled To endure what it once possest. O Love, who bewailest The frailty of all things here, Why choose you the frailest For your cradle, your home, and your bier? Its passions will rock thee, As the storms rock the ravens on high: Bright reason will mock thee, Like the sun from a wintry sky. From thy nest every rafter Will rot, and thine eagle home Leave thee naked to laughter, When leaves fall and cold winds come.

Кузнечик и сверчок

Поэзия в природе не смолкает: Пернатый хор от зноя изнемог И спрятался, но чей-то голосок Из-за плетня с покоса долетает. Кузнечик – он соперников не знает, Ему и роскошь лета – только впрок: Звенит себе, а то вдруг под шумок В стерне передохнёт – и продолжает. Поэзия бессмертна на земле: Морозной ночью, тихой, одинокой, Сверчок за печкой запоёт, неистов, Мелодию, расцветшую в тепле, – И чудится в дремоте неглубокой Кузнечик между склонов травянистых.

On the grasshopper and cricket

The poetry of earth is never dead: When all the birds are faint with the hot sun, And hide in cooling trees, a voice will run From hedge to hedge about the new-mown mead; That is the Grasshopper's – he takes the lead In summer luxury, - he has never done With his delights; for when tired out with fun He rests at ease beneath some pleasant weed. The poetry of earth is ceasing never: On a lone winter evening, when the frost Has wrought a silence, from the stove there shrills The Cricket's song, in warmth increasing ever, And seems to one in drowsiness half lost, The Grasshopper's among some grassy hills.