Татьяна Янковская

Татьяна Янковская

Новый Монтень № 20 (368) от 11 июля 2016 г.

Распечатаешь? Маме пошлю…

И вот она стоит ласточкой на камне

 

Катскильские горы невысокие, обжитые – деревушки, дачные поселки, курорты, дороги, тропы. Мужчина и женщина оставили машину высоко на паркинге и пошли к смотровой площадке. На небе виден кусок радуги. Тоня забралась на выступ скалы, сделала ласточку и крикнула: «Тошик, чикни меня! Вон оттуда, чтобы я была под радугой!»

И вот она стоит ласточкой на камне, душа поет, только слов не разобрать, но мелодия такая знакомая! Внизу перед ней долина со змейкой реки, озеро, редкие домики, за деревьями мелькают движущиеся точки машин – все как на ладони – и, как на ладони, ей видится вся ее жизнь.

Ещё одна фотка с ласточкой будет вставлена в прорези картонной страницы старого альбома. Вот она делает ласточку на даче, куда выезжали с детским садом, а это – в пионерлагере: группа ребят показывает акробатический этюд, по краям две девочки-ласточки, одна из них Тоня. А это на берегу Днепра под Киевом. На ней новый купальник, и у нее – фигура. Такая красивая, как будто ее сняли с витрины! Она влезла на валун, сделала ласточку, и мальчик из класса ее сфотографировал. А вот это в доме отдыха с первым мужем-летчиком, когда она поднялась на вершину холма, и он ее заснял. Вот Тоня-ласточка в Эмиратах на пляже – песок такой чистый, и небо без единого облака, она так любила туда летать! – а теперь будет еще одна, в американских горах под радугой.

Тоне под пятьдесят, она выросла в крупную женщину – сначала ввысь росла, теперь вширь – но в душе так и осталась девочкой. Может, потому ей и не дано было стать матерью? А она бы хороших детей могла воспитать! В Америке, когда работала няней, из всех выделялась.

...Маленькая детская площадка всегда забита детьми и женщинами – мамами, няньками, сидящими на скамейках. Только один мужчина, представляющий женское начало в паре геев, выгуливает недавно удочеренную ими девочку. Тоня никогда не сидит – она то играет со своей подопечной Яной в мяч, то помогает ей взобраться по ступенькам на горку, то следит, чтобы она не упала с пластмассового велосипеда. Вдруг крики, шум. Мальчик лет трех просунул голову между металлическими прутьями забора – видно, хотел пролезть с площадки в парк, но застрял. Ребенок верещит, мать кудахчет, все в панике – что делать? Тоня выбегает за ворота площадки, подходит к мальчику, поворачивает боком его тельце, и оно легко проходит между прутьев следом за головой. Тоня берет его за руку и подводит к матери. «Как это вы догадались?» – все галдят. «Нет, это как вы не догадались», – хочется сказать Тоне, но она молчит и улыбается. Она не любит говорить и даже думать о людях плохо, хотя иногда приходится и думать, и говорить. Ну да ладно, пусть им будет хорошо – так всегда говорила ее бабушка.

Тоня любит показывать Яне картинки в книжках, даже сама купила ей в подарок несколько штук, читает ей вслух. Рано приучила ребенка к горшку, а у американцев и трехлетние в дайперсах, чтобы, говорят, психику ребенка не травмировать. Чудно! И чего не выдумают, чтоб люди денег побольше истратили, пока ребенок вырастет! Говорят, на свалках эти дайперсы – главный мусор. Тоня показывала Яне и называла птиц, деревья, цветы. Хорошая у них была учительница в школе, водила их на прогулки в парк, на пришкольный участок и все показывала, объясняла. А Яна такая умная девочка! В три года умеет считать, говорит волшебные слова, выделяется среди детей своей ловкостью – а все Тоня. Мамаши подходят к ней, удивляются, спрашивают, не согласится ли она с их детьми сидеть, больше денег предлагают. А чего удивляться? Она ведь окончила училище дошкольного воспитания в Киеве! Правда, воспитательницей не работала: увидела объявление о наборе в стюардессы и решила попробовать. Проверяли их от и до – она подошла и по здоровью, и по анкете, и по внешним данным, такая блондинка-украинка. Хотя украинской крови в ней почти нет, больше русской и польской.

Как она любила летать! Самолет летит, распластав крылья, а Тоня внутри сама чувстует себя птицей. Как будто это она летит, раскинув руки и подставив лицо ветру. Днем облака внизу, как сахарная вата. А ночью – как снежное поле, освещенное луной. Когда летишь на восток, обгоняешь время. Луна со звездочкой в поводу сопровождает самолет, а потом отстает. Куда только Тоне не приходилось летать! Иногда им разрешали остановиться на пару дней в местах назначения. Едешь из аэропорта, а вдали дикобразом поднимается даунтаун какой-нибудь столицы или просто большого города. Теперь по всему миру так – что Китай, что Эмираты. Место экономят, небоскребы строят. Опять же перещеголять всех хочется – ну-ка, кто выше? Особенно она полюбила Шанхай. Молодцы китайцы! Так поднялись, в магазинах любые товары – и так дешево!

В эскадрилье следили все за всеми. Регулярно вызывали на беседы. Тоне доверяли, она хорошо работала, и все летчики хотели с ней летать. Она быстро стала старшей бортпроводницей. Некоторые девочки не выдерживали близости к доступному алкоголю. Одна стюардесса как-то напилась, как свинья, все это видели. Ясно, что по возвращении пришлось бы на нее донести: не сделай этого Тоня, все остальные донесли бы и на нее, и на девчонку, и ту в любом случае выгнали бы с треском, а Тоне не поздоровилось бы за покрывательство. И она, приведя девчонку в чувство, тогда же, во время рейса, сказала: или ты, или я. Та все понимала, ушла сама из эскадрильи, освободив Тоню от камня на душе.

После развала Союза Тонин муж, как и многие летчики, потерял работу и запил. Новые деньги ничего не стоили, и Тоня взяла отпуск за свой счет и поехала в Америку поработать нянькой. Ее наняли в семью американских евреев, недалеко от Нью-Йорка, с проживанием. Приходилось и стирать, и готовить, но и жила на всем готовом, и денежки потихоньку копились. Было тяжело, потому что словарного запаса бортпроводницы не хватало, и дети были нелегкие, особенно младший, четырехлетний. Когда она брала его на руки, он недоверчиво рассматривал крест на ее груди, а однажды сорвал его, повредив цепочку. Хозяйка была толстая и вечно всем недовольная, а хозяин заступался иногда за Тоню, но ей не нравилось, что он смотрел на нее, как хохол на сало. В выходной день она выходила погулять. Тротуаров не было, она шла вдоль дороги, и встречные машины гудели ей, водители высовывались и что-то кричали, а иногда останавливались, что пугало ее. В торговом центре, где она покупала себе одежду и подарки для родных, мужчины, не стесненные броней автомобиля, вели себя еще наглее. Один, немолодой уже, ходил, осматривал ее со всех сторон, облизывался, а потом подошел и предложил выйти за него замуж. И Тоня решила, что выйдет здесь замуж, – не за этого пожилого толстяка, конечно, а за нашего эмигранта. Знакомая из российского консульства познакомила ее с Толей. Он ей понравился – положительный, не мот, но и не жадный, есть односпальная кооперативная квартира с видом на Гудзон, дача в катскильских горах, надежная работа, поет хорошо, а главное, не пьет.Тоня слетала в Киев, разошлась со своим совсем уже опустившимся бескрылым летчиком и вернулась в Нью-Йорк.

Тогда она и устроилась нянькой в эмигрантскую семью. Яночке было всего два месяца, и Тоня полюбила ее, как свою. Платили, конечно, маловато и донимали своей кошерностью: еду в холодильник не ставь, ешь нашу, а сами оставляли ей какие-то булочки. Хотя вообще-то она уважала Яниных молодых родителей за то, что чтут свою религию. Вспомнила иконы в бабушкином доме, ее рассказы о православных святых. Со знакомой из консульства сходила как-то в русскую церковь, и так ей понравилась служба! Стала Тоня праздники отмечать, пост соблюдает каждый год, хоть и трудно выдержать. А мужу готовит специальную еду на еврейские праздники, хотя ему все равно, он не религиозный – и сало ест, и свинину. Вообще покушать любит, а на Тониных харчах совсем раздобрел.

Так приятно деньги зарабатывать! Толя сделал в квартире ремонт, Тоня с наслаждением ездила с ним по магазинам, покупала новую мебель, любые продукты, какие душе угодно, одежду, обувь. Потом Толя начал перестраивать дачу, и она ездила с ним и вкалывала все выходные напролет. Она была влюблена в Америку. Здесь каждый может подняться, только учись и работай! Наработавшись, они сидели в новом джакузи или ехали гулять, и она взмывала ласточкой на камень то на берегу ручья, то в лесу возле озера. «Тошик, чикни!»

Яне скоро пять, она пойдет в школу. Должен родиться второй ребенок, но прибавку Тоне обещали мизерную. Среди нянек-негритянок на детской площадке попадались и белые. Сначала она подружилась с москвичкй, а потом с болгаркой, полькой, черногоркой и венгеркой, которые немного понимали по-русски. Все они были из тех нянек, что судачили, сидя на скамейках. Они жужжали ей в уши, что хозяева ей не доплачивают, а вот одной, мол, отпуск оплатили, а другой подарили на Рождество аж тысячу долларов. В Тоне нарастало недовольство, она и правда получала меньше всех. Она стала приносить на работу бутерброды с индейкой и с сыром и клала их в холодильник, когда хозяева уходили. Мыла мясную и молочную посуду одной мочалкой. А что, подумаешь! Кошерные, а у самих грязь в квартире. Тоня брала ведро и швабру, драила полы, вытирала пыль – ведь в доме ребенок! Играет на полу, а потом у нее руки черные. Но разве хозяева замечают, ценят Тонино рвение? Она стала тяготиться своим бэбиситтерством.

Толя узнал, что в стоматологической клинике, где владелица и большинство докторов были эмигранты из СНГ, обучают на помощника дантиста, а потом берут на работу. Платят всего восемь долларов в час, и ехать на трех автобусах, но зато есть перспектива! Скоро все врачи в офисе, как когда-то летчики, хотели работать с Тоней. Каждый год зарплату поднимали на доллар – она уже 11 долларов получает! А со сверхурочными это какие деньги выходят! Она теперь обучала новеньких – да не так, как ее когда-то мексиканка учила, а со всеми тонкостями и ухищрениями, которые сама освоила за время работы в клинике. Еще хозяйка поручила ей вести инвентаризацию. Тоня следила, чтобы не было перебоев с материалами, завела книгу учета. От других ассистенток требовала приносить пустые тюбики и контейнеры, чтобы получить взамен новые, а то они выбрасывали почти полные. Уговаривала хозяйку перейти на другой бренд перчаток и масок для сотрудников, подороже и получше. Она расцвела от сознания своей полезности. «Тошик, мне так нравится! Я так люблю зубики! Я уже делаю временные зубы сама. Я Дева, я добрая. Я всех людей люблю – больных, здоровых. Если б я могла, я бы так сделала, чтобы всем-всем было хорошо». Вот только нечестность некоторых врачей выносила с трудом. Даже выходила из кабинета, пока они уговаривали пациентов, особенно молодых, поставить пломбу или коронку, которые, Тоня знала, им совсем не нужны.

В конце декабря ей позвонила домой хозяйка и сказала, чтобы с нового года она на работу не выходила. Тоня была убита.

– Тошик, как же это? Я ведь так хорошо работала!

– Не хочет тебе доллар прибавлять. У вас ведь, наверно, никто столько не получает?

– Но я и работаю больше! И лучше! Все доктора это говорят!

– Ей не нужно лучше. Она свои деньги и так получит. Да и то, что ты просила более дорогие маски и перчатки заказывать вам для работы, ей тоже, наверно, не нравилось.

– Но это же для всех хорошо! У меня из-за работы в маске гаймориты начались, сам знаешь, а от плохого латекса экзема на руках бывает.

– Это никого не волнует. Главное в бизнесе – прибыль.

Вот тебе и Америка! Тоня привыкла всей душой отдаваться работе, делать больше, чем от нее ждали, и ее всегда за это хвалили, а тут... Найти другую работу оказалось трудно – кризис. Она начала ходить на бесплатные курсы английского для иммигрантов. В основном это были приезжие из Латинской Америки, бывшего Советского Союза, Восточной Европы, Азии. Вот какая Америка, всех учит!

А деньги были нужны, ведь они с Толей купили недавно квартиру-студию во Флориде. Но цены на квартиры упали – дорого не сдашь – а ипотека осталась, да и дома сидеть надоело, и Тоня решила попробовать убирать квартиры: тут можно назначать цену не за час, а за работу, и за полдня получать те же деньги, сколько за день с ребенком. В районе, где они жили, много обеспеченных людей, и всегда есть спрос на помощниц, которым можно доверять, – не пустишь же к себе кого попало. Вскоре Тоня уже убирала несколько квартир в большом доме по соседству. С хозяйкой одной из них, Мелани, установились особенно теплые отношения. Кроме огромного пентхауза, у Мелани с мужем было два дома в Вестчестре, которые они сдавали, потом дочке квартиру в Манхэттене купили, и всюду Мелани возила Тоню с собой помогать. Приглашала на званые обеды и вечеринки, где Тоня разносила на подносе напитки и закуски, подавала и убирала со стола, мыла посуду. Платили ей хорошо. Мелани была рассеянная: как-то вместо пяти двадцаток дала ей пять пятидесятидолларовых купюр. Тоня обнаружила это уже дома, тут же позвонила и вернула деньги. Она полюбила эту семью, но была у нее и нелюбимая, где психически больная жена доставала Тоню, и она несколько раз порывалась уйти, но муж, Джо, на котором держался весь дом, слезно уговаривал ее не бросать их. В общем, Тоня была довольна, что есть заработок, но никому не рассказывала, что ее уволили из зубной клиники.

Однажды вечером ей позвонила Мелани.

– Хай, Тонья! Я звоню сказать, чтобы ты завтра не приходила.

– Нет проблем, Мелани. А когда прийти?

– Вообще больше не приходи. Мы с Полом не хотим, чтобы ты у нас работала.

– Что случилось, Мелани? Я что-то сделала не так?

– Джо позвонил Полу и сказал, что у его жены из сумочки пропали деньги. Они думают, что это ты взяла.

– Да я у них не была уже неделю, и сумочку ее никогда не видела, даже не знаю, как она выглядит! Может, из дружков сына кто-то взял? Джо говорил, что им с женой не нравятся эти ребята. Да она и сама могла забыть, сколько у нее денег было! Мелани, скажи, ну разве я хоть раз сделала что-то плохое вам с Полом?

– Пол считает, что ты и у нас могла брать деньги и ценности, а мы просто не замечали. Он уже договорился, чтобы в квартире поменяли замки. Хочешь, позвони Джо, поговори с ним, а то он всем в доме рассказывает о краже. Ситуация, конечно, неприятная, и все же, если мы встретимся, я хотела бы сказать тебе «хай!». Окей?

Толя прибежал из спальни на крик. Тоня захлебывалась от рыданий. Ну как, как такое может быть? И с ней! С ней, которую всегда уважали и ценили на работе!

– Мелани сказала, чтобы я позвонила Джо.

– Не о чем тебе с ним говорить. Пусть обращается в полицию, если хочет. Но он не обратится, у него нет доказательств.

– Как же я пойду работать в этот дом? Джо всем рассказывает, что я украла деньги!

– У людей есть свои глаза и головы на плечах. Кто знает тебя, ему не поверит.

– Но Мелани и Пол поверили!

Она снова ездила с Толей на дачу – теперь не нужно было, как в клинике, работать по выходным. Напахавшись в доме и на участке, они гуляли по окрестностям.

– Тонь! Вон выступ какой красивый над рекой! Давай, ласточка, я тебя здесь чикну.

– Да ладно, Тошик, тяжеловата я уже для ласточки.

Почему-то вспомнился случай, о котором Тоня никогда не рассказывала. Однажды перед приземлением в Смоленске ее вызвали в кабину, и командир корабля сообщил, что переднее шасси не работает, но он попытается сесть, как обычно, – вдруг повезет? Сначала Тоня сказала только бортпроводницам. Самолет пошел на посадку, но чуда не произошло – только заднее шасси рогами раскрылось под брюхом самолета, и командир быстро увел его вверх. Решил садиться на брюхо. Теперь все решали минуты. Сообщили вниз диспетчерам, к месту посадки сразу отправили пожарные машины и несколько скорых. Теперь пятеро бортпроводниц проинформировали пассажиров и приготовились к аварийной посадке – на все давалось девять секунд. Каждая знала, за какой люк отвечает, кто что вытаскивает, надувает, куда ведет пассажиров.

В салоне повисла мертвая тишина. Всем существом Тоня ясно ощутила реальность смерти. Она у развилки: через мгновение она может умереть, но может и остаться жить. Как положено по инструкции, бортпроводницы сели и пристегнули ремни. Тоня взяла за руку молоденькую стюардессу, сидевшую с ней в паре. «Давай будем вспоминать своих родных». И они вспоминали и улыбались, и было совсем не так страшно, как можно было ожидать. Завершив круг над аэродромом, летчик направил самолет к земле. Он дал машине коснуться посадочной полосы задним шасси и предносовой частью длинного корпуса, резко повернул ее носом в траву и остановил, слегка накренившись вправо и упершись концом крыла в землю. Тонкая работа! Он чувствовал машину, как себя, знал, как она отреагирует на каждое его движение, и огромная махина была доверчива и послушна.

Они сели! Со всех сторон к спускавшимся из самолета бежали люди, их встречали, как героев. Самолет и всё вокруг него пожарные щедро поливали пеной, чтобы не было возгорания, и все были покрыты ею, как снегом. Господи, как они были счастливы! Стюардессы обнимались, смеялись и плакали. Последним из самолета вышел командир, весь взмокший от напряжения, подошел к девочкам: «Да, мы все родились в рубашках». Они бросились его обнимать. Опытный был командир, заслуженный летчик СССР.

Прошел месяц. И вдруг – звонок от Мелани:

– Тонья, мы хотим, чтобы ты вернулась. Мы так к тебе привыкли и не хотим никого другого. И дочка наша не может найти тебе замену. Мы будем тебе больше платить.

– Нет, Мелани, я уже нашла другую работу.

– Но мы тебе хорошо заплатим!

– Зачем же я буду уходить от людей, которые мне доверяют и идти к тем, кто мне не доверяет? Я не вернусь, Мелани. Но если мы встретимся, я скажу тебе «хай!».

Как-то, проходя мимо детской площадки, Тоня увидела Янину семью. Саму Яну уже не узнать. И сестричка ее подросла, а в коляске – маленький Захар. Тоню пригласили на день рождения Яны, десять лет! Она долго выбирала подарки всей семье. Ее встретили, как родную. Говорили, что оценили ее по-настоящему только после ее ухода. Никто из нянек, работавших у них после Тони, не дал детям столько, сколько она дала Яночке. Тоня подарила им вставленную в рамку фотографию, где они с пятилетней Яной обе делают ласточку. «Я ей сказала – давай, как будто мы с тобой летим. Чувствуешь? Вот так ты всегда должна чувствовать!»

Вскоре стоматолог-армянин нанял ее ассистенткой на три дня в неделю. Офис у него победнее, чем прежний, зато ставка выше, и близко от дома. Главное, она снова занималась любимым делом. «Тошик! Мне так нравится! Мне там хорошо. Когда доктор начинает работать с пациентом, а я ему помогаю, у меня такое чувство, как будто я в самолете, и мы сейчас взлетим».

Она поступила на курсы английского при колледже. Дорого, но зато их учат всерьез, не как на бесплатных курсах для иммигрантов – «подай-принеси» без всякой грамматики. Училась здесь в основном цветная молодежь: школу окончили, а читать и писать толком не научились. Тоне очень трудно, но она старается. Толя такой хороший, помогает ей, хоть и теряет терпение иногда, кричит. Сказал как-то – зачем ему дети, когда есть Тоня. Она его бэби.

...И вот она стоит ласточкой на камне, расправив руки, как крылья, а над ней радуга, яркая, как мечта. «У каждого человека есть мечта. Даже если человеку очень плохо, всё равно у него есть мечта. Нужно помочь человеку с его мечтой».

– Тошик, давай же скорей, чикни меня!

– Ты ж не хотела больше.

– А теперь хочу! Покажи, как получилось. Ой, как хорошо, и радуга видна! Распечатаешь мне? Я маме пошлю.

 

В то далёкое-далёкое лето

 

Осенний день без солнца, но светлый. Его освещают желтые листья. Их еще много на деревьях, но и дорожки уже покрыты ими. Листья прилипли к памятникам, застряли в пожухлых цветах, кое-где оставшихся с лета. Вот оградка, покрашенная серебряной краской, рядом с большим семейным участком – тетя Женя объяснила все точно. Почему-то ему не захотелось спрашивать у мамы, где находится могила. Он заходит в ограду, смахивает листья со скамейки, садится и закрывает глаза. По-прежнему больно даже видеть это имя на памятнике, лучше просто посидеть, чувствуя незримое присутствие давно прервавшейся жизни, которая когда-то так много значила для него. В сыром прохладном воздухе постепенно оживают солнечное тепло, прожарившее песок и согревшее море у берега, звуки и запахи того далекого-далекого лета.

 

На серовато-зеленой, в солнечных бликах поверхности воды расплывалось мутное пятно. Алик посмотрел на него и тоже нырнул под воду. Вынырнули они с Иркой одновременно. На Иркиных черных кудрях еще была видна красноватая глина. Она снова нырнула, еще больше замутив воду. Высокие красно-бурые глинистые берега поднимались за песчаным пляжем. Если этой глиной помыть голову в море, волосы становятся мягкими-мягкими, несмотря на жесткость морской воды. Впрочем, вода в Азовском море казалась Алику не горькой, как в Черном, а приятно-соленой, значит, не такая уж она и жесткая.

– Das Meer ist blau, – донесся размеренный женский голос.

– Das Meer ist blau, – старательно повторил детский голос, а второй, совсем малышовый, догонял не в такт.

– Das Zimmer ist weiss, – снова сказал женский голос.

– Das Zimmer ist weiss[1], – повторили дети.

Это – шкеты: пятилетняя Ася, дочка тети Люси, и трехлетний Коля, двоюродный брат Ирки и Алика. Тетя Люся лежит на подстилке под тентом – белой простыней, привязанной по углам к четырем палкам, вбитым в песок, Ася сидит рядом с ней, а Коля одновременно с уроком немецкого копает песок и насыпает его в ведерко.

Ирка и Алик плывут к чистой воде и снова ныряют, пытаясь поймать друг друга за ноги, фыркая, выныривают и бегут к берегу. Алик с размаху валится на песок рядом с бабушкиным тентом, натянутым по соседству с теть Люсиным, Ирка становится спиной к солнцу, чтобы обсохнуть. Алик берет в пригоршню песок и бросает в Ирку.

– Прекрати, осел! – кричит Ирка и начинает отряхиваться.

– Фрукту возьмите, – говорит бабушка, придвигая к себе сумку.

– А где Ирина? – спрашивает Алик.

– Сейчас придет.

Алик приподнимается на локтях и смотрит вдоль пляжа. Море кажется синим только вдали, а вблизи отдает желтизной. А вот и Ирина, идет, ступая по воде вдоль берега, и все оглядываются на нее. Боже, до чего она хороша! У бабушки с дедушкой три дочери, одна краше другой, как говорят в русских сказках. Был у них сосед-узбек, так он говорил: «Вот жили бы вы в Узбекистане, такой бы калым за дочек своих получили! Богато бы жили». Старшая, Иркина мама тетя Женя, брюнетка с карими глазами, Ирка на нее похожа. Алик – сын средней сестры Нюты, он на год моложе своей двоюродной сестры. У его мамы каштановые волосы и серые глаза. Когда Алик был маленький, он считал, что его мама самая красивая на свете. А теперь он считает, что самая красивая в мире женщина – это тетя Ира, младшая из сестер. Ирка и Алик называют ее по имени, потому что когда они были маленькие, она была еще школьницей, а вовсе не тетей. Это в честь нее, любимой младшей сестренки, тетя Женя назвала Ирку. У Ирины золотые волосы и голубые глаза, загорелая кожа, она высокая и худая, но бедра не узкие, грудь не маленькая. Тогда красивые женщины не выглядели, как манекены в витринах или плоскoтелые девушки с подиума с толстогубыми безликими лицами. На голове Ирины шляпа с яркой лентой. Она никогда не ленилась обрамлять свою красоту. Все было неслучайно: и ромашковый отвар, которым она полоскала свои светлые волосы, и цвет и фасон каждого платья, сарафана, даже домашнего халатика. «Ирина всегда в лучшем виде», – одобрительно говорила бабушка. Ирина врач, она живет в Ленинграде, тетя Женя с дядей Костей и Иркой в Москве, а Алик с мамой живут с бабушкой и дедушкой в Мелитополе. Летом, когда из Москвы приезжает Ирка, бабушка с ней и Аликом ездит на море.

Они снимали белую комнату в мазанке с земляным полом, холодившим босые ноги. По двору бегали цыплята и куры, клевавшие зерна и мелкие камешки, которые бабушка находила у них в желудке, когда разделывала их. У рыбаков на пляже покупали губастые бычки, а у хозяйки круглый черный хлеб, который она пекла два раза в неделю, и свежее масло – плоский желтый овал между двумя капустными листьями. За ним нужно было спускаться в таинственно-прохладный погреб. За двором – большой огород, где они могли сами, сказав хозяйке, сорвать кабачок, помидоры или огурцы, а позднее и свернуть голову то одному, то другому подсолнуху, которые все лето подставляли солнцу свои круглые плоские лица и к августу загорали до черноты. Вдоль края огорода – заросли паслёна с черными пресными ягодами, где Ирка с Аликом любили играть, прячась друг от друга. На пляже они помогали бабушке камнем вбивать в песок четыре палки, на которые натягивалась простыня. В первые дни бабушка время от времени загоняла их в тень, и они лежали, толкаясь и мешая друг другу читать. Алик передразнивал московский выговор Ирки, она смеялась над его украинским «г». «Дуже погано», – говорила она, произнося «г» как «х», или вдруг неожиданно вскрикивала у него над ухом «геть, хлопец!», и они безудержно хохотали. А потом они купались, пока один из них не начинал стучать зубами от холода. Тогда они бежали греться на горячем песке. В этом году с ними в Антиповке отдыхала Ирина с сыном. Ей было 28 лет, она разошлась с мужем, и приехала к родителям в отпуск. Коля был слишком мал, чтобы оставлять его на бабушку, и Ирина поехала с ними. И лето стало другим, особенным, а в памяти осталось единственным.

Еще одну комнату в хате снимала тетя Люся, учительница немецкого языка из Донецка, которая сразу преданно полюбила Ирину. Ирка говорит, что теть Люся – клуша, и что если бы Ирина не развелась, она бы с ней так не дружила. Тетя Люся очень озабочена добычей пропитания. Ведь и так все есть и все свежее – пахучее подсолнечное масло, персики с дерева, кабачки с огорода, молоко из-под коровы, яйца из-под курицы. И рыба свежая, а если надо – хозяин курицу для них зарежет. Один раз он в город уехал, и бабушка стала просить Ирину, чтоб та зарезала, а она – ни за что. «Ты же нейрохирург, людей режешь, а курицу не можешь?» – «Это не одно и то же». Тетя Люся часто ходит, а иногда и Ирину подбивает, то в одно, то в другое село по соседству – здесь яблоки купит дешевле, чем в Антиповке, там еще что-то. Возвращаясь, устало опускается на табурет, вздыхая: «Волка ноги кормят». А говорить не может без сю-сю: «Ребятки, ешьте щички со сметанкой, потом я вам яишенку сделаю. Хлебушек тепленький маслицем мажьте!» Ирка с Аликом незаметно ее передразнивали, Ирина же, когда замечала, сердилась на них. Гнев Ирины не тяжелый, дивное спокойствие не покидает ее, даже когда она чем-то недовольна. Наверное, поэтому она всегда добивается, чтобы ее не обсчитали в кассе, продали на вокзале дефицитный билет, не причесывали в парикмахерской непродезинфицированной расческой… Она вела себя так, как будто все вокруг работало без сбоев – и для нее все так и работало.

В первые же дни на пляже у Ирины появились три ухажера из Киева. Все трое наперебой старались рассмешить ее, играли с ней в карты, в шашки и в шахматы. Они были вежливы с бабушкой, шутили с Иркой, не замечали Алика, и по очереди строили для Коли замки из песка. Когда один из них, собравшись с игрушечным ведерком за водой, обнаружил в нем какашку – сообразительный Коля использовал его вместо горшка – он отнес ее к подножию глиняных скал подальше от пляжа, выбросил и сполоснул ведерко в море. Бабушка с Ириной, смеясь, благодарили его, а Алик смотрел с ненавистью: очки зарабатывает.

Двое друзей далеко заплывали с Ириной, третий, которого они звали Жоржем, плавал вдоль берега. Он был похож на ворона – черные волосы, черные очки, плавки, рубашка, нос по-вороньи заострен и смотрит вниз. Он почти не снимал темных очков. Когда же снимал, вместо маленьких черных стекол на лице появлялись большие черные глаза, почти такие же неподвижные, как стекла очков. Иногда Жорж монотонно, как будто собственные, читал стихи. «Бедны мы были, молоды, я понимаю. Питались жесткими, как щепка, пирожками. И если б я сказал тогда, что умираю, она до ада бы дошла, дошла до рая, чтоб душу друга вырвать жадными руками...» К нему это, очевидно, не относилось – он был не бедней других, пирожками жесткими не питался, хотя и был худой, как щепка. Алика злило – с какой стати кто-то должен доходить ради Жоржа до ада и до рая? Злило, что сам он не умел читать стихи. И не в стихах дело – его злило, что он не мог так откровенно смотреть на Ирину, как эти трое, и что они, понимая это, так обидно игнорировали его.

По вечерам Ирина уходила с троицей в кино. Вначале бабушка, глядя, как она собирается, говорила: «Надо всегда немного губ красить. Остальное необязательно». Потом перестала говорить, только губы поджимала, когда Ирина уходила. Алик не засыпал, пока она не возвращалась. Один раз уснул, не дождавшись, и проснулся, когда она пришла уже под утро. Два ухажера отсеялись, остался только худой Жорж, потом и он уехал в Киев. Первые дни после его отъезда Ирина часто задумывалась, разглаживая рукой песок, зачерпывая его в горсть и наблюдая, как он утекает между пальцами. Или бродила вдоль берега, и когда она возвращалась, Алик видел, как она качает головой и приподнимает бровь, словно с кем-то споря. Потом она повеселела, стала далеко заплывать одна и подолгу играла с сыном.

Как-то после обеда Алик и Ирка связали верхушки двух рядов паслена и ползали внутри, как по коридору, со шкетами. В конце была как будто пещера, где они жили, как первобытные люди. Они были мужем и женой, Ася их дочкой, а Коля волком, которого они приручали, чтобы превратить его в собаку. Сами они тоже были дикими, рыча, рвали на куски голову подсолнуха, изображавшего мясо дикого зверя, и, нанизав их на прутик, понарошку жарили мясо на вертеле над сложенным из камешков очагом. Алик заметил, что Ирка нарочно старалась лишний раз прикоснуться к нему плечом или голой ногой. Он вылез из пасленовой пещеры и побежал к хате, распахнул дверь в комнату и увидел моющуюся Ирину. Она стояла в корыте лицом к двери, держа над головой кувшин, и медленно поливала себя водой. Каждый день он видел ее на пляже в купальнике, но ни это, ни репродукции в художественных альбомах, ни занятия в изостудии не могли подготовить его к тому, что он почувствовал. Алик застыл в дверях, забыв, за чем бежал сюда. «Уходи!» – резко сказала Ирина. Он не вернулся в пещеру, хотя слышал, как Ирка звала его, а пошел в поле по другую сторону улицы.

Посреди поля была огромная скирда сена, потемневшего от времени. Несколько лет назад скошенное сено свезли сюда и сложили, заготовив на зиму на корм совхозному скоту. Но осенью скот частью забили, частью увезли, а разобрать сено жителям села на прокорм своей скотины не разрешили. А когда разрешили, оно уже ни на что не годилось. Так и осталась эта скирда стоять здесь, как памятник. Алик забрался наверх и сидел там, пока бабушка не позвала его ужинать. Ирка дулась на него за ужином, а Ирина вела себя так, как будто ничего не произошло, и он, успокоившись, пнул Ирку под столом ногой в знак примирения, и вскоре они опять привычно пикировались.

Еще когда Жорж показал им открытку с фотографией американской киноартистки Риты Хейуорт, Алик заметил, что Ирина похожа на нее, только лучше. Да и как можно сравнивать: Хейуорт – секс-бомба, ее портрет американцы нарисовали на атомной бомбе. Иринин портрет невозможно было бы нарисовать на бомбе. Алик несколько раз пытался рисовать ее карандашом на ватмане в альбоме, который привез с собой, но изображение получалось похожим на мертвую безглазую гипсовую голову, которые они столько раз рисовали в изостудии. Он был в отчаянии. Как передать Иринину красоту? Ведь в жизни она была такой до головокружения живой! Когда он смотрел на Ирину, ему хотелось читать стихи, как Жорж. Но стихов он тогда не знал. Много позже он читал Ремарка, «Три товарища» и «Жизнь взаймы», и героини казались ему похожими на Ирину, красивыми и обреченными. Но это уже потом, а тогда Ирина вовсе не казалась ему обреченной, да и кому бы это могло прийти в голову?

Тетя Люся с Асей вскоре уехали, а Ирину потянуло на дальние прогулки, чему Ирка с Аликом были несказанно рады – одних, без Ирины, бабушка бы их не отпустила. Солнце уже не могло сжечь их покрытую стойким загаром кожу, и они уходили в купальниках далеко от пляжа. Колю, когда он уставал, несли по очереди, Ирина и Ирка на руках, а Алик – на плечах. Один раз они ходили на лиман, где люди, намазавшись с ног до головы черной целебной грязью, стояли у берега, растопырив руки. Ирка с Аликом, а глядя на них и Коля, тоже начали мазаться жирной тяжелой грязью, но Ирина велела им смыть ее с себя. В другой раз они свернули в сторону от моря и попали на бахчу. Шли по теплой пыльной дороге среди поля, до самого горизонта покрытого созревающими арбузами. Они сорвали два арбуза, разбили их и, сев у дороги, выедали из осколков красную мякоть, плюясь косточками и обливаясь соком. Сока было столько, что они помыли им пыльные руки и ноги. Коля стал лизать свои сладкие руки. «Лизни!» – протянул руку Ирке. Она лизнула его руку, потом сладкую ногу, сделав вид, что хочет укусить. Коля с хохотом вырвался. Алик с Иркой стали гоняться друг за другом, пытаясь лизнуть. Алик упал рядом с Ириной и, осмелев от дурашливой возни, лизнул ее ногу. «Перестань», – спокойно сказала Ирина, чуть сведя брови. Он испугался, что она рассердится. В разгар пира подошел сторож бахчи, но не ругал их, а помог выбрать еще один арбуз, самый спелый. Они принесли его с собой и ели с теплым свежим хлебом, сидя за столом в тени. «Волка ноги кормят», – вздохнул Алик, и все засмеялись.

Когда они вернулись в Мелитополь, Ирина с Колей уехали в Ленинград, а Ирка осталась до конца лета. Они с Аликом играли в волейбол на заброшенном кладбище за домами. Памятников там не было, только угадывались очертания могил, и хотя они старались держаться как ни в чем не бывало, было не по себе. Мама разрешала Алику уходить далеко, и он водил Ирку на скифский курган, на Молочную речку. Обратно шли по бесконечному заброшенному еврейскому кладбищу с обветшалыми надгробными плитами. Ирка натерла волдырь на подошве своими новыми синими туфлями, и хромала, вздыхая и ноя, что раздражало Алика. Вообще они стали часто ссориться. Он пытался ее рисовать, но получалось плохо. Он смотрел на Иркино лицо в черных кудрях, а видел золотую голову Ирины. Алик нарисовал акварель – спелые подсолнухи, а среди них – лицо Ирины. Ему понравилось, как получилось, но он никому не показал. Потом приехала тетя Женя и увезла дочь в Москву. Лето кончилось.

А зимой пришла страшная весть. В тот день Ирина не пошла на работу, у нее была температура, и соседка отвела Колю в садик. Вечером привела его домой, но Ирина дверь не открыла. Когда взломали дверь, нашли ее в ванной. По-видимому, она принимала душ и, от слабости потеряв сознание, упала в ванне и ударилась головой об кран. Мама и дедушка поехали на похороны, бабушку уговорили не ехать, и она осталась дома с Аликом. К ним приходила бабушкина сестра, чтобы не оставлять ее одну, а Алик после школы убегал из дома на старое кладбище и плакал, сидя между холмиками, похожими на миниатюрные курганы, или бродил среди одичавших за долгие годы зарослей, глядя, как малиновая полоска на западе все сжималась, и над ней в еще не стемневшем небе были в беспорядке разбросаны черные облака, как обрывки сожженных писем. Ночью он вытаскивал акварель со светлым в золоте волос лицом Ирины среди черных в желтом ореоле подсолнухов и, светя фонариком, смотрел на нее. Он вспоминал ее идущей вдоль берега, выходящей из моря, и как она ела арбуз, сидя у пыльной дороги, и как стояла, закинув руки с кувшином над головой. Вот так, наверно, стояла она под душем, а потом ее не стало.

Дедушка с мамой вернулись из Ленинграда и привезли с собой Колю. Его присутствие помогало всем справиться с горем, но Алик ловил себя на том, что теперь, когда Ирины нет, ему бывало грустно смотреть на брата, и почему-то возникало чувство вины. Через несколько дней, когда все сидели в столовой, мама принесла и стала показывать фотографии с похорон. Алика как ударили, он выскочил из комнаты. «Алик, посмотри, ты же любил тетю Иру», – окликнула мама. Но он пулей выскочил из дома, как будто боялся, что его остановят, и убежал на кладбище. Как они не понимают – он не хочет, не может видеть ее мертвой. Для него она всегда будет живой, такой, как в то лето. «Любил». Он и сейчас ее любит!

Весной, когда в изостудии они начали писать маслом, у него проснулось желание попытаться пересказать на холсте впечатления прошлого лета, его наполненный солнцем, запахом рыбы и детскими голосами воздух, песчано-желтую, буро-красную и пыльно-серую землю, белизну жилищ, синеву моря. И в этом обрамлении вечной жизни – прелесть молодой женщины, воплощавшей эту жизнь. Алик оборудовал себе студию на чердаке дома и работал часами. Белая хата и куры, мчащиеся к летней кухне, черный хлеб, желтое масло между зелеными листьями и арбуз на выцветшей клеенке, низкий паслён и высокие подсолнухи, нелепая бурая скирда на блеклом поле, которую закат окрашивал в цвет глинистых береговых обрывов, черные кресты фигур на лимане, Ирина – с Колей на руках, с куском арбуза и бороздками сока на покрытом пылью теле, в корыте с кувшином над головой. Он уезжал с этюдником к Каменной могиле и писал, стараясь передать красками и движениями кисти древнюю энергию тех мест. Когда летом приехала Ирка, он первым делом повел ее на чердак и показал свои работы, и она молча смотрела, а потом заплакала.

Этим летом на море их отношения изменились. Ирка превращалась в девушку, у Алика начинал ломаться голос. Они бы уже не стали ползать в зарослях паслёна, да и шкетов не было: Колю, сына обожаемой, горько оплакиваемой подруги, взяла на лето тетя Люся и вместе с Асей увезла в Крым. Алик рисовал и писал маслом, оба много читали, плавали и ходили гулять вдвоем, избегая прошлогодних мест, где они были вместе с Ириной. О ней не говорили, но она незримо присутствовала в их отношениях. В то лето они стали друзьями, а не просто братом и сестрой, и дружба осталась, даже когда Ирка перестала приезжать на все лето. 

 

Алик поступил в художественное училище, потом в институт. Пока учился и после окончания много работал на реставрации храмов, что привело его к Богу. Каждый образ, которому он возвращал жизнь, преисполнялся значения, проникал глубоко в душу, помогал в постижении того, с чем он раньше не мог примириться, чего не мог объяснить. Этой осенью он решился наконец приехать на Иринину могилу, единственное место на земле, навестив которое, можно сказать, что побывал у нее. Это посещение принесло освобождение от боли, горечи, чувства вины, и теперь то далекое-далекое лето, которое разбудило жившего в нем художника, отзывалось лишь радостью и благодарностью в его душе.

 

[1] Море синее. Комната белая (нем).