Татьяна Щербанова

Татьяна Щербанова

Четвёртое измерение № 6 (426) от 21 февраля 2018 г.

Подборка: Терра Нова

Перекрёстки

 

Всё как обычно. Cherchez la femme. 

Бродишь ли питерскими дворами – 

кто-то идёт по твоим стопам 

теми же хмурыми вечерами. 

Так же как ты навсегда влюблён 

в образ, в фантом, в предрассветных чаек. 

Так же тревожен и робок он. 

Так же случаен. 

 

Тёмная башня, скупой приют. 

Падают сны на аллеи сада.

Здесь не часы, а столетья бьют 

в кованую ограду. 

Сад Пенелопы – такой же сад, 

быть Одиссеем необратимо – 

вот он вернулся, себе не рад, 

и прошёл мимо. 

 

От Летнего сада до Эрмитажа 

для Одиссея нет экипажа. 

Только корабль на воде Невы. 

Только мосты не разведены. 

 

Всё как обычно. Cherchez la femme. 

Смотрит Елена, в глазах – ночное. 

Новый Парис за любовь пропал, 

с этой любви начиналась Троя. 

Он отпивает из той же чаши – 

зол Менелай, да Елена краше, 

на перекрёстках его Ойкумены 

нет никого желанней Елены. 

 

* * *

 

Елена – волчица, жена Менелая – 

Парисова дума, Парисова жажда. 

И рот у Елены горячий и влажный. 

И жарко Кассандре от волчьего лая. 

И жутко Кассандре от волчьего воя. 

Проклятье богов – кораблей вереницы. 

Ей снится пожар, осаждённая Троя, 

Локрийские жрицы. 

 

* * *

 

Так уязвлённая Кассандра 

горда, горька: 

да не тебе ль поёт осанну 

моя строка? 

Зачем же взгляд темней изгнанья, 

черней ворон? 

Падёт однажды ночью ранней 

твой Илион. 

Падёт, как будто не стояла 

стена к стене. 

Уж воздуха осталось мало 

внутри – в коне. 

По синим перекрёсткам птичьим, 

над миром, над 

Еленой 

с гибельным величьем 

гремит весна.

 

Фрау

 

В каком-нибудь Ганновере вполне 

есть право называться просто фрау, 

и нарожать детишек на забаву, 

коль скоро обвенчает Гименей 

с солидным герром родом из Варшавы. 

 

Пока что здрасьте, возраст не пыльца, 

хоть – было дело – лёгок и приятен, 

ещё не время для пигментных пятен, 

ещё билеты смело – в два конца,

весна – красна, подвох – невероятен. 

 

Нева, мосты, Ростральные колонны. 

Всё так же восхищает Эрмитаж. 

За вероятность жить на Миллионной 

не родину, но что-нибудь продашь. 

Жить и смотреть на Петербург с балкона. 

 

В преддверьё восемнадцатого года 

столетний ощущаешь холодок. 

Здесь в красный Петроград поверил Блок, 

здесь Мандельштам бросал окурок в воду, 

здесь ангел на Дворцовой одинок. 

 

В каком-нибудь Ганновере весной, 

рассматривая импортного герра, 

почувствуешь ли эту атмосферу – 

прозрачную, как дымка над Невой, 

спокойную, как песня гондольера, 

тревожную, как выстрел за спиной?

 

Терра Нова

 

На карте нарисуешь Петербург

готический и чуть суицидальный,

найдёшь его в сырой исповедальне,

где сор и мор, и мир явились вдруг.

Ахматовский – такие времена –

здесь вспомнили однажды заклеймённых,

звенели в Елисеевском валторны,

Крестов темнела влажная стена.

Рисуй людей на карте, по пятам –

следы и мысли в запахе гуаши.

Сегодня Питер, несомненно, краше,

тому, что был – не ровня, не чета,

а, впрочем, не понятно ни черта!

Возьми меня с собой о, матка боска...

Курю у привокзального киоска,

считаю до пяти, семи, до ста,

считаю торопливо до трёхсот –

три века от творения петрова.

Когда бы знала эта терра нова,

какой огонь её болота ждёт...

 

Витебск

 

* * *

 

Так было. Колокольный звон,

храм, отражённый в глади Витьбы.

Народ и звон со всех сторон.

И этот странный день продлить бы...

Бескрылых аистов покой

в плену забытого зверинца.

Не раз шагаловской рукой

весь этот город повторится.

 

И так же повторимся мы...

 

* * *

 

Устье Витьбы, Успенский собор.

Разорвать бы ненужную клеть –

вдоль отрогов всех витебских гор

прямо в небо над Витьбой взлететь.

 

И лететь, будто автор – Шагал,

будто небо от века ничьё,

повторяясь в мерцанье зеркал

многочисленных местных ручьёв.

 

Часовые

 

Они появляются ночью в моих странных снах,

старательно делают вид, приближённый к былому,

слова не слышны – будто ветер шевелит солому,

их тонкие лица к утру обращаются в прах.

 

Ведь где-то живут, и, конечно, кому-то нужны

чудачества их пополам с кокаиновым бредом,

и кто-то становится их одиноким соседом,

а кто-то бросает с томительным чувством вины.

 

Друзья не друзья – часовые моих прошлых лет,

для друга возможно ль скупое и жалкое «бывший»?

Я знаю, они никогда ничего не напишут,

а если напишут, то я не осмелюсь в ответ.

 

Но будут во сне неожиданно, как наяву,

смотреть на меня, улыбаясь по-детски беспечно,

курить и молчать, и сутулить по-взрослому плечи,

а после уйдут, не прощаясь, в сырую Москву.

 

Промозглая осень застряла в Садовом кольце,

туманом укрыта макушка останкинской башни.

Для друга возможно ль пустое и злое «вчерашний»?

«Кто он?» – Я отвечу: «Никто», изменившись в лице.

 

* * *

 

Она вскинет ресницы, шепнёт: «Вот те на!»

И, как в старые добрые времена,

остановит пролётку на полном скаку,

будто Митенька Карамазов.

Я же буду стоять без больших идей

в это новое время чужих людей,

в голове вместо мыслей: агу, агу.

И совсем никаких рассказов.

Она скажет: «Что нового?» Спросит: «Эй,

как живёшь ты во время чужих людей?

Ты в остроге был, и велик острог,

но ты гостем был – дело доброе».

 

Я в остроге был. Не велик острог.

Приоскольский пряничный теремок*,

на замок закрыт, на большой замок.

Запускали нас ровно по трое.

Не с того, конечно же, этот сплин –

там грехи, как ласточки, подросли,

и взлетают ввысь и пронзают синь,

обречённые на смирение.

Большинству из них нет путей-дорог – 

соберутся в храм, завернут в острог,

остановят пролётку, шепнут: Спаси!

В непрощёное воскресение.

 

___

* Воспитательно-трудовая колония

для несовершеннолетних девушек в Новом Осколе

 

Поэты живут недолго

 

поэты живут недолго, даже если живут лет до ста,

поэт разбазарит бога и станет чуть ниже ростом,

он будет трындеть уныло, что гений не каждый третий,

что постные эти рыла он видел вчера в буфете –

они некультурно пили, а Кексов уснул в салате…

какие тут к черту крылья, кругом – алкаши и бляди.

потянет в народ поэта трясти над толпой исподним,

ввернёт ни к селу про Лету, помянет пути господни.

он будет блудлив, как в двадцать, он скажет гражданке: «леди…»,

а после трамвайным зайцем на ней в воскресенье въедет.

проснётся с утра бездонным, безвременным, словно Хронос,

и, глядя на крест оконный, поэт затоскует в голос.

его ли гражданской музе постигнуть творца печали

да всех постаревших крузо, которые одичали

в буфетах Большой Никитской, любя плоскогрудых пятниц –

ползущие шёлком лица в руках бытовых сумятиц…

поэты живут недолго, без всяких конкретных «даже».

поэт, побывав на Волге, о ней поэтично скажет,

и снова ввернёт про Лету, и снова проснётся с дамой,

шекспировские вендетты поэту не по карману,

поэту не по роману, поэту не по поэту…

поэт разбазарит бога в порядке ночного бреда.

 

Триптих

 

* * *

 

Я видела тебя во сне –

ты шла неспешно по Таганке,

на пальце камень той огранки,

какой вовек не потускнеть.

На плечи падала весна,

но по дворам метались листья.

А я тебе писала письма

из этого немого сна.

 

И вся неистовость Москвы

с её поствизантийским пылом,

её кремлёвские могилы,

её сиятельные львы,

бродяжий песенный Арбат,

весенний дух на Патриарших

(на сколько вёсен тебя старше

все переулки наугад!), –

 

всё в этих письмах: боль и блажь,

и день отчаянный и краткий,

и укативший по брусчатке

твой красно-белый экипаж.

 

* * *

 

Больница в Куркине на реке.

Играет в нарды туберкулёз.

На этом сходненском ветерке

больница кажется не всерьёз.

 

А мне, летящей куда-то в Крым

в песке античном искать слова,

и вовсе – марево, лёгкий дым

больнично-серые острова.

 

Но там, в квадрате кирпичных стен

тоскливо-праздно томится жизнь,

в температурном её листе

слабеет шариковый нажим...

 

* * *

 

Врачи безмолвствуют на мёртвом языке.

Режим. Прогулка. Пограничный сон.

За Гиппократом здесь стоит Харон –

от века до скончания времён

в одной реке.

 

И Сходня, и Москва, и Волго-Балт

впадают в эту яростную стынь.

Не Amen ты прошепчешь, но Аминь.

В твоих глазах июньская полынь.

И листопад.