Светлана
Князева

* * *

Как тексты газетных подшивок,
Дни тиснуты чёрным на белом…
От прежних до новых ошибок
Полшага в безумии смелом.

Кульбиты приличнее цирку ль,
А в жизни повадка другая,
И стрелки раскроют свой циркуль,
Ещё один круг пробегая.

Вчитаться успеть хоть разочек,
Прожить этот день не в убыток,
Но прячется смысл между строчек,
Так много напрасных попыток.

Незримо вершится работа –
Отделка словесной фактуры.
Сливается текст разворота,
День вычитан без корректуры…

* * *

Пусть под утро все мысли умней,
А вопрос не находит ответа…
Бледно-сизых прожилок темней
Голубиные крылья рассвета.

И увидит всю жизнь без прикрас –
И ошибки мои, и проступки
Любопытный оранжевый глаз
Заглянувшей снаружи голубки.

Профиль сменит фигурный разрез
Расправляемых крыльев зачем-то…
Не представлю без солнца небес,
Как Италии без Кватроченто…

* * *

Все несбывшееся глупо, мелко,
Жизнь ни разу не была легка.
Снегом осыпается побелка
Прямо с неземного потолка.
Или это пудра, или вата,
Или пух откуда-то зимой,
Я и в снеге этом виновата,
В бедах, приключившихся со мной.
Ну, и пусть, не лучше и не краше
Оказалось то, что позади,
Ты, метель, меня по снежной каше,
Заметая след мой, проводи.

* * *

Зачем – все отбросим игрушки –
Стихов создаются наброски,
Ведь был же, о Господи, Пушкин,
О нас написал уже Бродский.
И нет ни обид, ни упрека
От этих гигантов могучих.
Как можно писать после Блока,
Додумывать то, что знал Тютчев.
А Данте, Шекспир или Гёте –
Как светлые в небе зарницы…
У Бога в большом переплёте
Навряд ли пустуют страницы.

День в Светлогорске

В который раз признав, что этот мир нелеп,
хочу к нему прильнуть, как в жаркий день к ручью,
заглатывать его, как чайки с лету хлеб,
сыграть с ним наконец на равных и вничью,
закручивать опять стремительный роман,
влюбляться в эту жизнь, прожитую стократ
(ходил же здесь и жил когда-то Томас Манн,
горел же для него и плавился закат…),
дорогой винтовой пройти, пружиня шаг,
как сосны столбенеть, любуясь на волну,
о Гофмане вздыхать и короля-мыша
умильно вспоминать, забыв его вину,
от мокрого песка отряхивать ступни
и думать: в жизни все случается не зря,
и в вечер плавно течь – на солнце и в тени, –
как капельки смолы для бус из янтаря.

* * *

Яблока раздора бок надкушен,
сорт осенний слаще, не иначе,
всё, что Бог нашёптывает в уши,
выполнить – нелёгкая задача.
Жизнь как будто ладится до срока,
до того критичного момента,
когда смысл потерян от урока,
результаты – от эксперимента.
И к чему мне снова, бестолковой,
улиц опустевших анфилада,
ДНК молекулы белковой
крутится спиралью листопада.
Мысли лягут ровно и бесшовней,
словно лист, нашедший своё ложе,
а в любви твоей, скажи, ну, что в ней –
осенью тепло всего дороже.

Автобусный романс

Ни о чём, ни о чём не тревожиться,
в дождь в автобусе ехать, в тепле,
треугольник и детская рожица
нарисованы мной на стекле.
Нет ни стона, ни крика, ни жалобы,
всё, что есть, – это есть по судьбе,
не доехала бы, добежала бы
прямо в дождик колючий – к тебе.
Сколько мы остановок проехали,
скоро август устанет цвести,
а пока кормит мёдом с орехами,
чтобы нас повкуснее спасти.
А колеса всё катятся, катятся,
и народ надышал на стекло…
Пусть девчонка смешливая в платьице
подмигнет тем, кому тяжело.

* * *

Сделай вдох – ведь ещё не конец,
Сколько жизни в телах у растений,
Сколько бьётся в прожилках сердец,
Сокращается мышц, средостений,

Сколько мелких сосудов, аорт…
Пусть и век их как будто недолог…
Если осенью лето умрёт,
То останется зелень иголок.

И декабрь – только года итог
Очевидный для глаз посторонних…
Посмотри – это дышит цветок,
Мной поставленный на подоконник.

* * *

Нет у любви особенных примет,
Но есть секрет: она всегда – живая,
Прозрачная, как всем привычный свет,
И лёгкая, как капля дождевая.

Из всех возможных четырех сторон
Ее точнейший выбор однозначен,
Как будто бы он предопределён,
И будет только так, а не иначе.

Казалось бы, ну, что ей навредит,
Но грань тонка и выверена мера…
Когда любовь уходит, впереди
Всегда идёт утраченная вера.

* * *

Покрытие из листьев с толстым ворсом,
В наушниках поёт Каварадосси,
И кажется немного бутафорским
Весь этот мир, раскрашенный под осень.

Поэтому, нисколько не колеблясь,
Декоративней кутаюсь снаружи –
Чувствительный к прохладе эпидермис
Реальности не должен обнаружить.

И двери у кафе, на всякий случай,
Безжизненными кажутся на ощупь,
Но от касания теплеют ручки,
Отполированные и не очень…

И казни нет, и Страшный суд не грянет,
Невиданный потоп со дней творенья…
Дымится чай, и ложечка в стакане,
И блюдечко так кстати для варенья.

Поздняя осень

Молчание – золото, что же…
Почти голос осени стих,
Но больше она не похожа
На модниц и ярких франтих.

И мудростью дышит природа,
Раз участь её решена –
Стать избранным временем года,
Когда так важна тишина.

И слышно сквозь звонкую осень,
Сквозь ясную дней череду,
Как яблоко падает оземь
В далёком Эдемском саду…

* * *

Жизнь обрадует вдруг, ненароком,
Ослабляя диктат эстафет,
Раскрасневшимся яблочным боком
Или горсточкой мятных конфет,

А ещё – вкусно сваренным кофе,
И, рукою махнув на дела,
Развернёт ослепительный профиль,
Будто этого только ждала.

Улыбнётся, распутает локон,
Зацветёт, как весною сирень…
Ведь с неё – и влюблён, и растроган –
Глаз не сводит сияющий день.

Снег

Небо с завидной прилежностью
Сеет вокруг без помех,
Пахнет особенной свежестью
Только что выпавший снег.

В жизни всё часто не сходится:
Сеешь не то, что пожнёшь…
Радость приходит, как водится,
Если её и не ждёшь.

Опыт даётся недёшево,
Дар – ни купить, ни продать.
Сыплется снежное крошево,
Сходит на нас благодать.

* * *

Зима, ты похожа на блюдце
окружностью белых полей…
А мне уже не дотянуться
губами до сути твоей.

Как будто бы в шкаф для просушки
запрятали всё невзначай,
Из первой попавшейся кружки
я пью обжигающий чай.

С пространством выходит иначе,
и небу спускаться легко,
Чтоб с белых равнин по-щенячьи
густое лакать молоко.

Пусть нежность тончайшая эта,
добытая не напоказ,
Хранится за дверцей буфета
вдали от назойливых глаз…

* * *

Есть особый шарм – повязать на шею
тёплый яркий шарф сверх пальто и блузки,
Думать о любви, жить всегда лишь ею,
напевая вслух строчки по-французски.
Пусть стареем мы, и листва прибита
проливным дождём прямо под ногами,
А для нежных плеч не из монолита
стал тяжёлым груз, что зовут годами.
Но для глупых бед и иных патетик
не открыта дверь и не достучаться.
Там, где время свой нанесло герметик,
сквозь морщинок сеть проступает счастье…

Осень в Коломенском

На пейзаже листва золота –
левитановском или коровинском,
Те же краски кладёт сверх холста
подоспевшая осень в Коломенском.

Чтобы встать из начала в концы
неизменно волнующим заревом,
Рыжей охрой сжигает венцы,
полыхает медовым и палевым.

Листопаду, как будто, с руки
о зиме неизбежной пророчество,
И видней у притихшей реки,
в белый камень одетое зодчество.

Замелькают в листве терема,
забелеют пилястры, кокошники…
То ли осень рисует сама,
то ли осень рисуют художники.

* * *

Меняет ветер взгляды по погоде
без всякого усилья и труда,
И я на философском пароходе
опять плыву неведомо куда.

Не уберечься от одной и той же
к изгнанничеству страсти – на века,
И взяты «восемь томиков, не больше»,
и берег чужд, и пристань далека.

Чем старше становлюсь, тем только краше
все нотки в тех великих голосах…
И девочка зачем-то вслед мне машет,
мечтавшая об алых парусах.

Музыка

Поселившись в душе
и не став изгоем,
Она будет уже
твоим личным морем.
Пусть внутри, а не вслух,
и не надо – дальше,
Потому что вокруг
слишком много фальши.
Веселей, чем у фей
и у Оберона,
Станет сутью твоей –
вся до обертона.
Выдаст джазовый хит,
если ты на грани…
Пусть она не звучит,
но она – играет…

* * *

Памяти родителей и брата

Апельсин уместился в ладони,
Незаметно пришёл Новый год,
В телевизоре пьеса Гольдони,
Труффальдино – слуга двух господ.

Шерлок Холмс, незадачливый Ватсон,
«Чебурашка» и «Ну, погоди!»
И кладут нас, детей, высыпаться –
Новогодняя ночь впереди.

Дефицитные шпроты, салями,
Оливье и с икрой бутерброд…
И улягутся годы слоями,
Сколько каждому снег наметёт…

* * *

С утра бывают неполадки,
И день на редкость непогож,
Мы говорим: «Идут осадки»,
А это – снег! А это – дождь!

Конечно, в серо-белой гамме
Нет радости как таковой,
Но дождь зашелестел шагами,
Но снег вспорхнул над мостовой…

Не отдыхая ни минуты,
Жизнь устремляется вперёд,
Как будто верит, что кому-то
Сейчас зимы недостаёт.

Голос

Ю. Шперлинг

Пусть в эластичности упругих связок
Вся магия его заключена,
Ему подвластно всё: и нежность красок,
И нот проникновенных глубина.

Как и душа, он просится наружу,
Хотя ему не в тягость тела плен,
И вот – мы снова покидаем сушу,
Услышав зов мифических сирен.

Каков наш путь – он краток или долог,
Мы никогда не знаем правды всей…
Но ветер паруса вздымает полог,
И мы плывём в одну из одиссей.

О красоте

Она влечёт к себе сама,
хотя бывает странноватой,
Неправильной и угловатой,
и непонятной для ума.

Её не следует стеречь,
за ней пускаться по наводке,
Она проявится в походке,
во взмахе рук, в посадке плеч –

Она есть в мелочи любой;
и если будешь с ней учтивым,
Восторженным речитативом
она заговорит с тобой.

Мечтая встретить идеал,
о ней пекутся слишком много…
А красота – улыбка Бога,
которую никто не ждал.

* * *

Пусть не потеря лица
будет твоим достижением,
Совесть – проспект до конца
с односторонним движением.

Трудности не обойти
уличными переходами,
Штрафы нельзя оплатить
скидками и промокодами.

Но продвигайся по ней –
линии выбранной жреческой…
Совесть, конечно, длинней
жизни любой человеческой.

* * *

Эмоций отчаянных рать
на пике и в сшибке,
И если учиться играть,
то только на скрипке.
Для корпуса – прочная ель
и дека – из липы,
И – вырвется лёгкая трель,
и взвизги, и всхлипы.
А ты всё твердил: не играй,
забудь свои вальсы,
Ведь жизнь – это вечный раздрай,
иди и меняйся.
Как белка, вертись в колесе,
прими жизни вызов,
А эти мелодии все –
пустые капризы.
А музыка льнёт к небесам,
не жмется к кюветам…
Кто любит, меняется сам,
и дело всё в этом.

Канатоходец

Нет, это не пустяк и не придирка,
так было, и всё время будет так –
Под куполом сверкающего цирка
на чудо смотрят тысячи зевак.

Как – ради впечатляющего танца –
жизнь оставляют смерти под залог...
Канатоходец, стоит ли стараться
и напрягать до боли мышцы ног.

Уже трудней вышагивать по тверди,
привыкнув к качке с ветром и шестом,
И все, кто восхищались, будто дети,
посмотрят с осуждением потом.

А тот, кто держит руку на стоп-кране,
вопросов никогда не задаёт,
Он знает: балансируя на грани,
падение меняют на полёт.

* * *

Каждый город античный – знакомый
и любимый сильней и сильней,
И в просветы сквозные альковов
небо видится только синей.

Чтобы мы ни о чем не жалели,
белый мрамор ступеней истёрт,
И красуются бугенвиллеи
у разрушенных древних ворот.

А в музеях – пылятся витрины,
и спешим поскорей за порог…
Потому нас и манят руины,
что не быт правит миром, а Бог.

В жизни всё преходяще и бренно,
но последней не будет черта…
И сияет в Эфесе с Приеной
их божественная красота…

* * *

Как уместить в короткий миг
И солнца лик, и лунный блик,
Страницы поглощённых книг,
Рождённого младенца крик,
Судьбы случайный маховик…
И то, как в море мчится бриг…

* * *

Почему-то на всём белом свете
Ты не встретил родные глаза,
И тебе снятся сны на рассвете,
Только некому их рассказать.

Одиночество – трудная ноша,
А хотелось бы жить налегке.
Ах, как смотрится платье в горошек
Рядом с торсом мужским в пиджаке.

Часто в жизни брутальной и взрослой
В руки просится мамин портрет,
И когда все забыты вопросы,
В душу льётся спасительный свет…

* * *

Я хочу быть кошкой в Стамбуле,
пусть текут мгновенья, века…
Но я буду греться в июле,
подставляя солнцу бока.

Мостовая – трон для кумира,
и дворец – шумящий базар…
Посреди огромного мира
я лежу, прищурив глаза…

Нет двуногих, четвероногих,
только трепет пальцев твоих…
Это ад придуман для многих,
а вот рай – всегда для двоих.

* * *

Привычно всё, что входит в круг вседенный,
с чем наши спины гордые сжились,
Что, споря с расширением вселенной,
и составляет эту нашу «жизнь».

Сцепляя прочно социума звенья
и правила читая по слогам,
Пристраиваем стук сердцебиенья
к обычным человеческим шагам,

К рывкам судьбы и проявленьям грубым,
тревогам и сезонным дефиле…
И мы Отца ещё сильнее любим
за то, что Сын родился на земле.

Юлия

Там, где мраморных плит
Любит солнце касаться рукою,
«Ave, Caesar!» звучит,
Над толпой разливаясь рекою.

Став ярчайшей из звёзд,
Он, людские сердца карауля,
Навсегда и всерьёз
Породнится с названьем «июля».

И промчатся года,
И продолжит вращаться планета,
Но уже никогда
Не разлюбит Ромео Джульетта…