Светлана Гольдман

Светлана Гольдман

Четвёртое измерение № 30 (486) от 21 октября 2019 г.

Подборка: Прольются облака

* * *

 

Вокруг вранья золотые горы,

и даже молитвы всегда с запинкой.

Конфеты дрянные, ты слышишь, Форрест? –

И все, как одна, с дешёвой начинкой.

И каждый устойчивый треугольник

до крови царапает и цепляет,

но это не страшно тому, кто горечь

обману обёртки предпочитает,

кто пилит углы у себя нещадно,

чтоб никому их не тыкать в спину,

кто знает, какое же это счастье –

быть неустойчивым, но любимым.

Меняем схемы, меняем полюс,

меняем пути, не меняя цели...

А жизнь – пустая коробка, Форрест.

Ещё детьми мы конфеты съели.

 

Предпраздничное

 

На фоне неба тушью – веточки.

Под снегом спрятали траву.

Я снова дожила до вечера,

а думала – не доживу.

За тьмой, за временными сдвигами

нам новую откроют дверь.

Кулич изюминкой подмигивает,

мол, дожила, а значит – верь.

Любовью сердце вроде тратится,

но сколько места для неё!

Пускай нелюбящий спохватится

в скупом неверии своём.

А ты, отца замена, брата мне,

дороже братьев сорока,–

живи, прошу, живи и радуйся

деревьям, солнцу, облакам.

А вера – это встреча с вечностью,

и дальше можно, лишь любя.

Я снова доживу до вечера

и до тебя. И до тебя.

 

Колыбельная выросшей дочери

 

(Дашке)

 

Покоя нет, и он не снится мне,

поскольку сон, и тот меня обходит

по самой тонкой рвущейся струне,

по лунным грунтам и земной породе,

по самому неверному пути,

где так легко навеки потеряться,

где мне (Ты веришь, девочка?) – пятнадцать,

только меня уже нельзя спасти

от этих рифм, дающих чёрный чад.

Ночных детей с совиными глазами

нельзя вернуть ни к Господу, ни к маме,

а так они отчаянно хотят!..

О, маленькая женщина моя,

останься в мире, где рассвет – награда,

где только прозой говорят друзья.

Поверь, для счастья большего не надо.

Поверь, что муки совести больной–

ничто, когда сравнишь их с пыткой этой,–

носить в себе проклятие поэта,

и вечно прятать крылья за спиной.

Они другим напоминают горб

у падших ангелов без тел и тени,

как будто мало тем грехопаденья.

Но каждый падший слишком, слишком горд.

Не спрятать под смирением изъян.

С ночными страхами и

мотыльками

случайно залетевшими стихами

раб лампы сыт и перманентно пьян.

Пусть над тобой прольются облака

спокойным сном без тайного значенья.

Чтоб слаще было спать, возьми печенья

и непременно выпей молока.

 

* * *

 

Август – месяц особый.

Он только мой и твой.

В августе тахнет сдобой,

Яблоками, травой.

Яростно отцветая,

Август дышит огнём.

Небо ждёт птичьи стаи,

Что потянутся в нём

За уходящим летом.

Медный лист упадёт,

И лениво планета

К осени повернёт.

В тёмно-зелёных ложах

Золотые шары

Светятся. И тревожно

Перед концом игры.

Вновь рябиновой кровью

Пропитался закат.

Август – у изголовья,

Умножая стократ

Все тревоги апреля,

Майские мороки...

Вот четыре недели,

Чтобы кормить с руки

Яблоками из рая,

Терпким сердцем своим.

Мы ещё поиграем

И подарим другим

Август, особый месяц –

Золото в синеве,

И недопетых песен

Тысячу или две.

 

* * *

 

Орфей оглянулся. И нет больше смысла ни в чём.

Побеги из ада давно превратились в камбэки.

И месяц – нечищенной медью за левым плечом,

И ночь заползает змеёй под прикрытые веки.

И холод, такой омерзительный холод в аду.

Расцветшие яблони снежной искрят белизною.

А там, наверху, это всё называют весною,

И маются в мае в горячем любовном бреду.

Орфей оглянулся. О, участь немых Эвридик:

Внутри разрываясь от жажды запретного крика,

Смотреть ему вслед, и беззвучно шептать: «Уходи».

И думать: «Вернись, посмотри ещё раз!»..

Эвридика,

Орфей оглянулся. Мгновение. Глюк или клик:

Но память стирается. Всё, даже смерть, – пустое.

Он знает сто тысяч болтливых и злых Эвридик.

 

Обменяемся

 

Обменяемся:

словами манкими,

сетями прочными,

честными обманами,

пунктирами многоточий,

нитями, узелками,

бреднями, батогами,

кирпичами,

на затылок летящими,

корками подгорелыми,

летающими тарелками,

чашками с чаем,

прошлым и настоящим,

водой, ставшей вином,

антидотом яда – виной,

фотокартами рая

(недосягаемого),

чтобы встретиться у шлагбаума,

без совести, без ума.

(В снах, и то попроще бывает.)

И никто не знает,

зачем.

Говоришь – «затем».

Это всё, конечно же, объясняет.

Но не отменяет

ни света, ни боли, ни суеты

между счастьем и между строчек.

И в каждой ты-ты-ты,

как пулемётная очередь.

 

Кусочек лета

 

У нас нет хлеба, у нас нет крова,

есть маленький чёрствый кусочек лета.

И рвётся мережкою ткань сюжета.

На нас браслеты, а не оковы.

Эклеры ли, хлеб ли – всё то же тесто:

меси, добавляя муку и воду.

А мы с тобой – из общего текста,

хотя есть трудности перевода.

В углу пылятся кисти и лира.

Заговори поцелуем губы.

Мы не герои войны и мира.

Мы просто люди. Мы просто любим.

Да может всё и не так уж страшно:

Амур – засахаренный барашек,

а не бандит, что стрелял с двух рук.

И старый Бог сквозь кружок лорнета

оценит муляжные пистолеты,

игру актёров, и свет, и звук.

А может, всё же страшней вендетты,

и настоящие пистолеты

пробили крепкие наши души,

как пробивает зерно росток,

и мы с тех пор повязаны кровью,

и ни на что не годимся, кроме,

того, что пульс друг у друга слушать,

читая общий текст между строк.

 

* * *

 

Вниз по реке который год

Плывёт, плывёт корабль бумажный...

Как пел когда-то Паша Кашин,-

«Ассоль немного подождёт».

И солнце, что опять взойдёт,

Нас золотом легонько смажет.

Да и какие годы наши?

Мы ждём корабль, а он плывёт.

Совсем не те несёт черты

Чеканно-гордый профиль Грэя,

И флаг совсем не тот на рее,

В глазах его совсем не ты.

И скучен романтичный ужин,

И междометья, и предлог.

И под ногой кораблик в луже

Перевернулся и размок.

 

Авитаминозное

 

Я была пересмешница,

я была хороша.

В феврале только вешаться

или сердце с ножа

есть без соли и перца,

запивая вином

(чьё-то сладкое сердце,

упиваясь виной).

В марте просто преставиться.

О сгоревшей дотла

скажут люди – красавица,

скажут люди – была.

Я мерзлячка известная:

птичий пух, рыбья кровь.

Быть гордячкой неверною

отучила любовь, –

и, как нищий на паперти,

жду его на ветру.

Может быть, в чьей-то памяти

никогда не умру?

Там, наверное, весело,

страшновато чуть-чуть.

Вот и крестик повесили

на шнурочке на грудь.

...И на холоде кафельном

так стоять пред Отцом

с полотенчиком вафельным,

с удивлённым лицом.

 

Если

 

Если не жалеешь ни о чём,

дни листая,

ангел прилетает на плечо

или стая

белоснежных кротких голубей,

пух снежинок.

Но тебе не легче, хоть убей.

Живы, живы

все земные грешные мечты,

и в приметы

глупо продолжаешь верить ты.

Летом – лету,

осенью – опавшему листу

поклоняться.

Часовым апреля на посту

умиляться.

Но зима, она-то не про жизнь,-

про другое.

Сладкий морок новогодней лжи,

голубое

небо в белой шубе облаков

прячет рай.

Если не жалеешь ни о ком,

умирай.