Осколки неба

Четвёртое измерение № 16 (672) от 30 сентября 2026 года

Бабочка Тарковского

Я не забуду ничего, Я ничего не потеряю: И эту бабочку Тарковского, И сладкий голос молодой. Мой зонт, как нимб, над головой, И я под ним, едва живая. Под свитером нещадно колется Стрела, воткнутая тобой. Я помню каждый пустячок В осеннем порохе и тленье. Как ты смеёшься, говоришь, Как спишь, в меня уткнувшись лбом. С каким же неземным лицом Ты целовал мои колени!.. Как будто ты сейчас взлетишь, А я тут вовсе ни при чём. Я буду помнить каждый кадр На этой полустёртой плёнке, Где самый полный метр – для нас, Жаль, нам артхаус не понять... Мой несгораемый Икар С лицом убийцы и ребёнка, Резервный золотой запас У нищего нельзя отнять. Нельзя заставить позабыть Стрелу, которая под грудью Напоминает о любви Ознобной болью невпопад. Нас невозможно разлюбить. Мы неразлюбленные люди. Нам можно бабочек ловить, Которые на свет летят. Их просто ослепляет свет, И больше ничего такого. Во мне сюжетов больше нет, Ты мне хотя бы боль отдай. Возьми и выдерни стрелу. Поймай мне бабочку Тарковского. На пятом найденном углу Я отпущу её в Китай.

Маленькое

Я никто, ниоткуда, ни с кем, нигде. У него подборки, может, в «Звезде», может, в библиотеке Бога. Ниоткуда ни с кем никуда иду. Это очень сложно – гулять по льду, погуляю совсем немного. Это нужно, – так говорят врачи, – моё тело влачить и его лечить. Соглашаюсь молча, киваю. Помню только рукигубыглаза, только те слова что он мне сказал, губ не разжимая. Что я птичка маленькая его. Что я плачу, дурочка, ну чего? Что ему нужна я.

Сыну Лаэрта

Кто-то смеётся, – открыто моё окно Прямо в сентябрь. Мне нисколько не тяжело: И Ясон везёт золотое руно, И вообще мне мифически повезло. Это всего лишь жгучий перец и соль, И ещё на доске порубленный лук, – Ну, какие слёзы, какая боль? Жизнь состоит из бесконечных разлук. Сыну Лаэрта мало моря любви. Пахнут мертвецки срезанные цветы. Ранку зацепишь – точно будет кровить. Кто-то смеётся... Пусть это будешь ты.

Я живу давно навылет или вразнос. Так, как будто в конце не точка ждёт, а вопрос. Так, чтоб всё горело вблизи меня и вдали. Так, как будто уже причалили корабли. Привезли шелка и волшебные зеркала, Привезли того, кому Эллада мала. У него зелёная медь сияет в глазах. «Жди меня одного», – однажды он мне сказал. Я ложилась спать, и во сне я тоже ждала. Ела хлеб с ожиданием, воду я с ним пила. Я вставала, смотрела в рваную синеву И кричала в небо: «Я жду, и значит, живу!» – И темнело небо, наливаясь свинцом. Закрывая окно, я ждала, убирая дом, Я летела на каждый стук, звеня, как стрела. Так, как ждут прощения, так я его ждала. Ожидание – испытание и броня. Я его дождалась, но он не простил меня. В облаках распускаются белые паруса, И вспухает по краю багровая полоса. Как удачно на небе краски подобрались... Ничего. Никого. Только имя твоё, Улисс.

Плач по Ярославне

Полечю зегзицию по Дунаеви,
омочу дебрян рукав в Каяле реце,
утру князю кровавые раны...

Плачет по князю условная Ярославна где-то в Путивле, под Курском или в Сибири – Гугл покажет. Эти песни о главном пели все, кто любил, и кого любили. Плачет и убивает время в смартфоне. (И лицо не спасёшь никакой «Шанелью»). Князь на щите ей видится под шинелью. Или под шубой куньей от боли стонет? Стаи жалящих пчёл – пустых сообщений, ников бесплотных или волков голодных в топе толпятся, как в Преисподней тени, ломятся сети от косяков народных. И никто не расскажет, что сталось с князем, кровью истёк ли, выживет ли, приедет... Каждый отфотошопленно безобразен, Мир духовно богатый греховно беден, пуст и сир. Не видно ни зги. Не слышно ни голубки, ни коршуна над стеною. Это всё случиться могло со мною. Слава Богу, что ты мне с утра напишешь.

Шарф

...Малютка-жизнь, дыши,
Возьми мои последние гроши...
(Арсений Тарковский)

Однажды треснувший небесный свод На головы никак не упадёт, Но сыплются и режут в кровь осколки. Рычит мотор, с плеча сползает шарф. И ничему не в силах помешать Ни совесть, ни война, ни кривотолки. Никто не ты. Не надо отводить От страсти тяжелеющего взгляда, Не надо рвать нервущуюся нить. Не надо! Никто не ты. Так хрупко это всё, Так сложно, бесполезно, страшно просто. И намотался шарф на колесо, И на спидометре – за девяносто, И некому нажать на тормоза: Целуемся безумно, как подростки, И по щеке сбежавшая слеза Оставила полоску. Я никогда не разлюблю тебя. И под разбитым небом сентября В дыму войны всё видится иначе. Малютка-жизнь, и всуе, и вотще. И девочки рыдают на плече. А мальчики... А мальчики не плачут.

Осколки

Лежала у берега, вместо того, чтоб плавать, – У рыбок воздух земной не идёт сквозь жабры. Я плохо помню, – у рыбок плохая память, – Что было в том марте, в апреле и в мае жарком. Что было, когда упало небо на землю, И ранили очень больно его осколки. Что было, когда темнела глаз твоих зелень, И кончики пальцев были нежнее шёлка. Когда я молчала, ведь рыбы всегда молчуньи. Когда наглоталась солёной, как море, крови. Когда, задыхаясь, не верила больше в чудо, А ты не хотел, но всё же его устроил. И я почти научилась словесным играм, И я научилась дышать раскалённым зноем. Но где-то под кожей шевелятся, будто иглы, Осколки неба, упавшего той весною...

Декаданс

А вчера было небо, как гладкий шёлк: голубой, и с краешку кружева. Я вчера смотрела в окно. Он шёл – подминалась под пятками трын-трава. Я вчера хотела его любви, как хотят прощения всех грехов. Я хотела взгляды его ловить, никогда, ни за что не писать стихов. Но с утра одето небо в шинель и играет с дождиком в декаданс. Порох снова намок. Им пахнет постель. И духами с названием пошлым «Шанс».

Селфи

Лениво солнце катится за тучу, вот-вот начнётся тёплый летний дождь. И интернет в мобильном снова глючит, – не то что слова, – смайлик не пошлёшь. Ни песни, ни письма, ни поцелуя, – не спросишь даже: «Как твои дела?» Я нажимаю кнопки вхолостую. Я путь к тебе ищу, но не нашла. Отправила б тебе смешное селфи, встав у колонны старого ДК. Сняла бы, как на ветки птицы сели и клювами дырявят облака, как щёки тучи серой покраснели, как растрепались завитки волос, как мрачно смотрят голубые ели... Да не пришлось, мой милый, не пришлось. Иду в наивном свитере в сердечках, в цыганском ожерелье золотом. И ты там злишься на меня, конечно, а если нет ещё, найдёшь, за что. Иду, тревогой пахну и мимозой, не предъявляя ничего судьбе. Пусть тёплый летний дождь смывает слёзы... Смешное селфи сделаю тебе.

Нестрашное

Болеть почти совсем не страшно: в постели чистить апельсины, помешивать бульон домашний и ухо греть под лампой синей, сдувать с какао, морщась, пенку, налив его в большую кружку, и слушать ангельское пенье Лучано. Большего не нужно. Болеть как в детстве – с упоеньем, гореть совсем не безысходно. Из вазочки стянуть печенье, и из окна смотреть на холод, на ледяной зеркальный глянец (не грохнуться на нём – удача), и на снежинок мелких танец, как девочек, – в балетных пачках. И умирать почти не страшно, вот только сердцу больно, больно. Вернуться б снова в сон вчерашний, чтоб там купить в столовой школьной, в буфете, пирожок с повидлом и сок. Берёзовый, конечно. Что больно, не подам и вида. Я улыбаюсь нежно, нежно.

Уравнение

Под шумок умирает лето, и в такси отъезжает Леннон, и занудно гремит ключами у калитки пьяный сосед. Скоро ночь. Я не сплю ночами, ни о чём земном не печалясь. Я люблю одного поэта. Это очень большой поэт. Остальное – почти неважно. Дом – корабль многоэтажный – рассекает тёмные волны, только не плывёт никуда. Лето явно уже в агонии, и в вазонах вянут бегонии, и стихи крадутся, как воры, и запутываются в проводах. Скоро осень в нашей Сибири. От простуд помогает биттер, от тоски спасает работа, от любви – никто, ничего. Холодов совсем неохота, у меня к ним старые счёты, моё сердце и так разбито... И кивает мне головой мой сосед, неприлично пьяный. Может, он заливает рану, может, он отсутствие ритма лечит водкой и трын-травой. Я не пью алкоголь, ни капли, не курю, не играю в карты. У меня фонит между строчек термоядерная любовь к одному поэту. Большому. Уравнением нерешённым он назвал меня, между прочим, заполняя весь мир собой. Я же – в тексте пунктирный прочерк, я же – лебеда у обочин, незабудка – синий цветочек, медуница и зверобой.

Выдох

Ветром в окно надуло листьев сухих вчера... Смотришь в глаза, как в дуло маузера. Будет смертельный выстрел или в яблочко яд? Бесконечные письма журавлями летят. Рвётся небо на части, падая в глубь реки. Ожидание счастья новостям вопреки лишь одним объяснимо: нежно и горячо выдыхать его имя можно ещё.

Пластырь

Дальше живём – пластырем сна заклеена рана. Макс Леонидов так же поёт про девочку Дашу. Тент полосатый рвётся взлететь над рестораном. Пахнет не Блоком и не духами, – гречневой кашей, супом с грибами, яблочным джемом, сладостным тленом. Вечным вопросом падают в лужи жёлтые листья. Гладят твои ладони мои колени, будто морские волны камешки лижут. Я и не знаю, за что с нами эта осень, да и про лето были одни обманы. Завтра у ресторана встретимся в восемь. Я обещаю тебе свои духи и туманы. Ты же не обещай ничего. Так легко и горько, что не умеешь врать, и отдал что было, что не пришит ко мне цыганской иголкой... Я о тебе никогда не скажу: «любила».

Моя дорогая

Как с ним говорить? Как расчёсывать корки на сбитых коленях, как снова учить переводы из Лорки, как ночью весенней ключи потерять от запретного рая в страстях закулисных. Читать в сообщеньях: «Моя дорогая...» (всегда по-английски). И плакать, и плакать, как скрипка, как дети: до самозабвенья! И слушать, как в жгут завивается ветер, ломая сирени и в косы берёз их соцветья вплетая меж адом и маем. Ты больше не darling, моя дорогая. Так тоже бывает.

Всё о Финисте

Не запнись, шагнув через порог – Месяц светит через левое плечо. И не ведом ни одной ведунье срок, Сколько ждать-пождать тебе ещё. Письма развесёлые пиши, слёзы с жемчуго́м отборным взвесь. Хоть огнём, хоть воздухом дыши, – ясный сокол был, да вышел весь. Ясный сокол – камнем с облаков, а потом ищи его, свищи. Отгоняй Иванов-дураков, вышивай волшебные плащи, Отбеляй, отмаливай судьбу, намывай полы, хлеба пеки. Как в хрустальном гамаке, в гробу, спи. Прикосновением руки, поцелуем в сердце разбудить он влетит, и разобьётся одиночество. И никем тебе не заменить Его Высочества. Да и слёзы не от горя – сгоряча. Посмотри в окно – трясёт перины солнышко, и летит к земле, блестя в лучах, птичье пёрышко.

Оно огромно и стозевно, озо́рно, о́бло, что ещё... Пади с небес, войди к царевне, укрой её своим плащом. Пусть никому не будет пленницей. Пусть не смущает никого. Огонь взметнётся над поленницей – и нет его. Никто не лает и не бесится, никто не воет у межи. И месяц, что хотел повеситься в косе её – теперь лежит в перинах, взбитых ветром северным. И пепел чудища в печи. А если в доме пахнет серою, проветри снова. И молчи. Она очнётся. Станет радостью. Она умеет как никто. Проснётесь – солнце между рамами, и мир от солнца золотой. Финист, ты твёрдо помнишь правило: на первый зов в окно влетать? Она очнётся. Станет радостью. Тебе ль не знать! Кольцо с руки спадёт и скатится. (Другие на беду найдут). Она в окне. В домашнем платьице. И напевает ерунду.

III

Сказка – не ложь, и уроки – не впрок. Рви лепестки на ромашке, сердце запри на пудовый замок, встань на кораблик бумажный и поплыви по горящей реке. (Нам ли топить за Офелий?) Можешь ещё погадать по руке или на гуще кофейной. Ясный мой Сокол, Финист золотой, самая страшная тайна, я помашу из окошка рукой. Не промахнись, подлетая. В сердце укол и на сердце укор, нежности латы стальные. Как ты не веришь, скажи, до сих пор, что не летают другие? Так я горюю, что ночь коротка... Жизни бы не пожалела: только б дыханье ловить у виска, золото перьев на белом видеть... Дрожат под окошком кусты, в тучах сгущается копоть. И ничего, что прогневался ты и зацепил меня когтем. Губы приложишь – и всё заживёт. Сердце моё перевяжешь. Пусть эта ночь превращается в год или в столетие даже. Стелется дым над горящей водой, словно печальная песня. Ясный мой Сокол, Финист золотой, не улетай в поднебесье! Но не увидеть, что там, под водой: яблочко падает с блюдца... Ясный мой Сокол, Финист золотой, пообещай мне вернуться.

Шёпоты

Солнцем степным согрето, Бубенцами звеня, В бричке цыганской лето Мчится мимо меня. Счастье, оно простое: Хочешь – коснись плеча! Жарче дневного зноя Шёпоты по ночам. Ох, у моей отрады Вкус вековой беды, Мёда и винограда, И травы-лебеды. Опиатная горечь В тайной усмешке губ И неземная гордость. Этим и люб. Вишня спеет в ограде. Пахнет постель травой. Лучше моей отрады Нет никого.

Княжна

Ты спустился вниз, чтоб купить вина: Будет сказочный ужин, – быть может, плов. Я с тобою – сказочная княжна. Я укрыта тяжёлым твоим крылом. Всё на свете – сон. Все на свете спят. У княжон на сны никаких надежд. Только скажешь ночью: «Тебе я рад», – Буду я с тобой, не смыкая вежд. Я в любви тону или же горю. Мои губы – стон, мои слёзы – ро́сы. Вот и встретили мы с тобой зарю. Вот и снова с лодки меня не сбросил. Я княжна. Мне сказочно повезло. Видишь, – я красивее от бессонниц. И твоё обнимающее крыло Так сияет, становясь невесомым...