Стефания Данилова

Стефания Данилова

Четвёртое измерение № 15 (471) от 21 мая 2019 г.

Подборка: Вот и вышел человечек

Сурки

 

Я умерла и бегу: рукой подать до реки,

из-под земли прорастают вместо цветов сурки,

и бегут за мной, и нет им ни сладу, ни главаря,

ни смерти им нет, по-честному говоря,

и ничьи ни страшны мне предательство и разлука –

я не искала любви, не искала друга,

говорили мягко, стелили жёстко,

всё это лажа, я глажу сурчачью шёрстку –

и мои ладони превращаются в лапы,

здравствуй, сурчачья мама, сурчачий папа,

что со мной это было глупое и земное,

о, мой сурок, ты ли правда всегда со мною?

как черничны их диковинные глаза –

ими бы мне никогда не смотреть назад,

как нежна их шерсть, как трепетны их сердца

после смерти нет никакого края или конца,

это поле – мой дом, и никто его не снесёт

я и мертвой не стала, я стала сурком и всё

 

Случилось слово

 

Случилось слово, страшное, как сон,

по пробужденью ставшее страшнее,

Так, брызнув половинками, чернеет

лишённое носителя кольцо.

 

И ты не знаешь, как перенести

такое слово, как болезнь, как глыбу.

Молчанию научишься у рыбы,

словам – у тех, кто дрессирует стих.

 

Оно в начале было и в конце,

но между тем, чем было, и чем стало,

лежат нечеловечески устало

сомнительные тени на лице.

 

Случилось слово. Не перечеркнуть.

Не вымарать. Не ждать переизданий.

И окна ставших вдруг чужими зданий

гирляндами тебе не подмигнут.

 

Останется учиться с этим жить,

учить его язык, его повадки,

не думая, как под ногами шатки

ступени на вторые этажи.

 

Не будет так, как было, никогда.

А будет так, как будет. Не иначе.

Случилось слово, над которым плачут.

Случилось слово. Вспыхнула звезда.

 

Никто не умер. Новый год снесёт

лавины с гор, товары с пыльных полок.

С тобой случился путь. Он был недолог.

С тобой случилось слово. Вот и всё.

 

ЕГЭ и макулатура

 

Нас всех учили сдавать ЕГЭ и макулатуру,

ча-ща, жи-ши: нож справа, а вилка слева.

И если девушка в мини-юбке, то, значит, дура.

А парень должен быть чуть красивее, чем полено.

И каждый встреченный – это правда. Своя. И в доску.

Семь миллиардов различных правд на воздушный шарик,

застрявший в космосе. За то, что ты думал мозгом,

тебя одёрнут на первый раз. На второй – ударят.

От гарантийной силы к свободе слова

маршрута нет. Поезда разграблены и горящи.

Никто не вздумает починить, если кто-то сломан.

И дело не в недостатке воли среди курящих.

На трассе, вьющейся от Идеи до Идеала,

мотоциклистам меняют миры местами.

И это небо – как треугольное одеяло:

под ним теплее и в зарубежье уже не станет.

У дальних звёзд точность снайперски стопроцентна.

Я детски верю в то, что не выстрелят в астрономов,

поэтов, рыщущих по ночам вдалеке от центра,

и тех, в ком бьются не ультрамодные метрономы.

Нас всех учили. Но мы прогуливали за школой,

где кроме вечных шприцов, бутылок, бычков и грязи,

в цветах заплеванных и залитых кока-колой,

росла любовь, не состоящая с ними в связи.

 

Марш одиночек

 

Чего б не стать поэтом от сохи,

когда сплошные кляксы в личном деле.

Мне стыдно признаваться, что стихи

взойти из этой почвы не сумели.

 

А вышли искривлённые слова,

и в рифму, словно под руку, им проще.

И я, твердя как мантру: «дважды два

равно пяти», вслепую и наощупь

 

иду туда, куда они ведут,

и мне не важно, кто из них Сусанин.

Всё лучше, чем вино и фенибут

и шар земной под золотом сусальным.

 

Не кончится маршрут ни точкой Б,

ни публикацией, ни адресатом,

он должен был сломаться, как хребет,

поскольку он никем и не был задан.

 

Но под хвостами вялых запятых,

колесами не выстреливших точек

рождаются дороги и мосты,

разбуженные маршем одиночек.

 

Толстым журналам

 

Горит «Звезда» и плещется «Нева».

Стихи переполняют стол и Питер,

И можно сжечь, а можно утопить их.

Или вскричать: «Поэзия мертва!»

 

Не карлик, но и не акселерат –

литература молодых и пьяных.

Когда стихи слагают грубияны,

обманываться слух девичий рад.

 

Тогда стихи бросаются с афиш

вниз головой в нечаянные лица,

двадцатилетние самоубийцы,

огромным небом спугнутые с крыш.

 

А лица продолжают крестный ход

по барам и Петроэлектросбытам,

пропитанные моросью и спиртом,

и ни одно поэзии не ждёт.

 

Для них звезда погасла, а Нева —

вода, что протекает под мостами.

Когда б они журналы пролистали,

из тех бы испарились все слова.

 

Солнце моё

 

Зовущие солнцем любимых –

больные на русский язык.

Сдираешь со слова лепнину

и вдруг понимаешь азы:

 

ах, солнышко, что ты такое?

Далекая злая звезда.

Тебя не достанешь рукою,

не бросишь бумажкой с моста.

 

И, воспламенив наудачу,

оставишь во мне уголёк.

Ты – солнце моё. Это значит,

ты вечно пребудешь далёк.

 

Красота

 

В чём красота заключена?

В чьём теле, как в тюрьме ли, в терему?

Поэт – он не величина.

Он невеличка

Спичка

И отмычка

Незакрывающаяся кавычка

То без чего никак и никому

 

Открытый микрофон, закрытый рот

Грудь раскурочена и изрешечена

Чумна чудна чадна черным-черна

Поэт – он вовсе не величина

Не метр не мэтр не ямб не ярд не МРОТ

Любое из весов и мер умрёт

 

Поэтому поэт – наоборот

Невпроворот невмочь и невпопад

Он звездопад он водопад

Полураспад

Болезнь, без ног идущая на спад

Он в недрах грач

И в небе крот

Солнцеворот

Сюжетный поворот

Грех сложности, святая простота

Натертость от нательного креста

Неопалимая забвеньем береста

 

И кра-

со-

та

 

Белая звезда

 

...Но ты смотри на этот белый свет,

на красный свет и на зелёный свет,

когда ни зрения, ни света больше нет,

смотри сквозь убежавший первый снег.

Но ты иди сквозь этот белый шум,

чабрец и тмин, корицу и кунжут,

танцуя, как ребёнок или шут,

не путая, где ждут, с там, где не ждут.

 

Но ты бывай, хотя бы иногда.

Да не угаснет белая звезда,

как следует за вторником среда.

Сомкнись, бесчеловечная вода,

одним хлопком ежовых рукавиц,

не забирай зверей, людей и птиц,

черты любимых, ненавистных лиц,

ни башен не оставь, ни колесниц.

 

Я смертница, я вышла без колец

я шла домой, пришла в железный лес,

сломался позвоночник, хвост облез,

у смерти есть и нищета, и блеск,

какие злые свечи в ней горят

и воск не плачет сорок дней подряд.

замерзшая вода из января

вспорхнула мотыльком из янтаря

 

Я буду плыть в осколках павших звёзд,

и видеть: надо мною строят мост

те двое. Путь их долог и непрост.

Но я вытягиваюсь во весь рост

и всё, что отнимало мой покой,

всех, кто меня считает Неблагой

и согрешил с последнею строкой –

я заберу серебряной рукой

 

Держись за то, что любишь, и всегда

И я держусь, но что тогда, когда

все пять шагов навстречу – в никуда

За мной идёт огромная вода

Без аромата, звука и лица,

святого духа, сына и отца

Без имени, без края и конца

Но ты звезда. И ты должна мерцать.

 

И холод не собачий

 

И холод не собачий, а людской.

Нет зверя, что теплу противоречит,

забрав с трудом доставшийся покой

от сердца к сердцу и от встречи к встрече.

«Всё будет, стоит только расхотеть»,

«Желаний не имей, и будешь счастлив»

К инсайтам притч и мудрой красоте

мозг восприимчив слабо и отчасти.

 

Мы все – производители тепла

и холода. Из шерсти, льна и стали,

бумаги и муранского стекла.

Изделие с клиентом не совпали.

Инь-ян, контраст ч/б, добро и зло

дают гнилой продукт полураспада.

Как сложно, как смешно, как не свезло

любить тогда, когда тебя не надо.

 

А надо непонятно что и как,

врачуя подорожником лепрозу.

Без разницы, где смузи, где коньяк:

ты пьян сорокаградусным морозом

в такое невеселое дерьмо,

что остаётся то, что остаётся.

Смотреть в обледеневшее трюмо,

где прошлый ты ликует и смеётся.

 

Поэты

 

Говорят, где-то есть поэты,

не воспевшие чёрный цвет.

Не писавшие в жизни о грусти, печали, боли.

Их уста не ведали привкуса алкоголя,

сквернословия,

поцелуев, которых нет.

Где-то живут носители лучшей доли,

не обижаясь на фразу «рехнулись, что ли?»,

на каком-то из бесконечных кругов планет.

 

Их улыбки в разы светлее, чем у детей.

Их одежды длинны до пола и невесомы.

И друг к дружке они котятами жмутся сонно,

перед тем, как взяться за руки и лететь,

и живут сообща: львиным прайдом, ангельским сонмом,

без серпентариевых тусовок,

ничего не перенявшие у людей.

 

Чёрный цвет им не нужен, как и другие семь:

у них есть свои цвета – например, «счастливый»,

цвет «говорящий с духами у залива»,

цвет «лунной дороги», цвет «кофейная сень»,

вот у нас – плакучие,

а у них – смеючие ивы,

и слова не затянуты в правильный злой корсет.

 

Им не нужно перед кем-либо выглядеть в лучшем свете,

вставать в семь утра, болеть и платить за жильё,

ни один из них не нуждался в добром совете,

не приветствовал лишней строки в сонете,

не возводился в культ и не порастал быльём,

и они никогда, никогда

не писали о смерти,

точнее сказать, совсем не знали её.

 

Окно

 

Палка, палка, огуречик, карандашик задрожит:

вот и вышел человечек в удивительную жизнь.

 

Ложка, вилка, и слюнявчик да игрушки на полу

Человечек насвинячил и теперь стоит в углу.

 

Ашки, бэшки, рассчитайся на раз-два, ча-ща, жи-ши.

плюйте в лица, блюйте в тазик, ты мне больше не пиши.

 

Во саду ли, в огороде, в час немыслимых потех

мы при всём честном народе выбирали, да не тех...

 

Кто направо, кто налево, карты, деньги, два ствола,

развенчали королеву, и не вспомнят, что была,

 

Тили-тили, трали-вали, а в ушах трамвайный звон,

наливали, наливали, с глаз долой из сердца вон,

 

плюс на минус будет минус, плюс на плюс звезда во лбу,

вот скажи-ка мне на милость, ты зачем лежишь в гробу?

 

рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, приезжай хоть на часок,

листьев мокрых, листьев палых нескончаемый вальсок,

 

спят усталые игрушки, в неотвеченных висят

не хочу к тебе в подружки, мне уже под пятьдесят

 

мама мамочка мне страшно, отчего часы спешат...

кто-то там стоит на страже и не выйти не сбежать...

 

К стопке водки – огуречик. Палка палка крест равно.

Вот и вышел человечек в бесконечное окно.

 

Усни со мной

 

Усни со мной, где старый детский садик

напротив бесполезного собора,

чтобы вся мгла, проглоченная за день,

не развела внутри меня сыр-бора.

Усни со мной за школой или дуркой,

на плитах с подорожником проросшим,

укрывшись от простуды старой курткой,

не думая о будущем и прошлом.

Усни со мной, переплетая пальцы,

уставшие от клавишных прогулок,

чтоб никогда вдвоём не просыпаться

в залитый тихим солнцем переулок,

 

откуда выходить в чужие люди.

Усни со мной. Пусть ничего не будет.

 

Восьмибуквенным именам

 

Холод больше не сводит скулы,

если жаться лицом к стене.

Может быть, что я утонула

в день, когда ты ответил мне.

 

Мы стояли у самой кромки

Цвета наших с тобой волос.

Голос свыше был самый громкий,

но ни слова не произнёс.

 

Переход оказался лёгким.

В нём ни боли, ни страха нет.

Ты прекрасным моим далёком

был в сентябрьском святом окне

 

и стал близок мне. Чем достигла

света этого, не пойму –

у мороза сточились иглы

в жарком красном свечном дыму.

 

Мы мертвы с тобой и свободны.

Продолжается всё как встарь

и над пепельницей-Обводным

точно так же горит фонарь,

 

только этого быть не может

в жизни, где невозможно всё,

что хоть как-нибудь подытожит

и кого-нибудь да спасёт.

 

И вода говорит «Не страшно»,

улыбаясь беззубо нам,

и дарует бессмертье нашим

восьмибуквенным именам.

 

Не надо

 

Что, если каждый Новый год

Весь мир заковывает в лёд,

Надежды гибнут в голове, в подвалах – крысы,

следы друг к другу во дворе.

Всё исчезает в январе,

из жизни словно выбегая за кулисы.

А утром будет всё с нуля,

и позовёт тебя гулять

твой мир, что вновь готов отдаться и открыться.

 

И дом, в котором ты жила,

сорокалетне-тяжела,

построят заново, и так же будет зваться

простыми цифрами двумя,

и не слетят «помилуй мя»

слезами с глаз, которым заново шестнадцать.

Забудь друзей, поздравь врагов,

поди рекой из берегов

из сердца вон да с глаз долой, в словах размяться.

 

А под солоноватым льдом

тебе построят новый дом.

И ты научишься дышать в нём не на ладан,

а не задумываясь про

гештальт, закрытый как метро,

после периода полураспада.

И капельничная игла

убьёт в крови антитела

той памяти, которой больше быть не надо.