Станислав Подольский

Станислав Подольский

Золотое сечение № 35 (131) от 11 декабря 2009 года

Подборка: Предыстория

Подземная река

 

Обломки скал и больше ничего,

и прыгает вода, дробясь о камни.

 

В долине рано расцвела сирень.

А здесь стеклянно расцветает снег

на склонах скал. И больше ничего.

И прыгает вода, дробясь о камни.

 

Просохли крыши. Родились дожди.

А здесь не ждут от неба ничего.

А здесь молчат – и больше ничего.

И прыгает вода, дробясь о камни.

 

Серебряный комарик-самолёт

звенит себе о чём-то голубом.

А здесь клокочет чёрная вода,

здесь прыгает вода, дробясь о камни.

 

Сквозь мрак и жуть – всей лавой ледяной

вершит свой путь подземная река.

 

1962

 

Пробуждение

 

Сквозь шелест тополиной декорации

писк воробьиной рации рассвета…

 

Скорей проснись – в страну древесной рации –

подслушивать вопросы и ответы,

и как несёт лесное население

по теленепредвиденным каналам,

что шелеста и предрассветных песен

в чащобах остаётся очень мало:

грядёт, мол, светоносная работа,

мол, хор иной готовится украдкой!..

 

А сумерки стоят сквозною ротой

в трагических зелёных плащ-палатках.

 

1967

 

Зимующий скворец

 

Желторотое чудо, скворец,

сколько лет мы с тобою не виделись?

Сколько грусти нам годы повыдали!

Сколько слёз нам ветрища повыдули!

Сколько перьев и песен повыдрали!

Сколько видано-перевидано

меж удачами и обидами,

меж весною и зимними видами,

между детством и зрелостью видимой –

пока встретились мы наконец!

 

1970

 

Автопортрет с городом

 

Разве это осень, а не сон?

Разве не расплещется, как с блюдца?

Разве горечью сентябрьских солнц,

Разве сердцем можно захлебнуться?

Разве этих крыш полукольцо,

этот Город – как рисунок сажей,

разве это не твоё лицо,

обожённое осенним счастьем?..

 

1965

 

Юность

 

Холодной музыки полна,

нечёсана и неодета,

лишь потому зовись Весна,

что за весной приходит лето.

 

Лишь потому зовись мне Жизнь,

что, чую, ток по жилам гонит,

когда Ты – мальчиком зелёным

с намокшим прутиком в ладони –

по звонким лужам пробежишь.

 

Лишь потому моей зовись,

что сердцу не хватает света,

а Ты – светла и неодета –

всё брезжишь, как весна и жизнь…

 

1975

 

Свиданье

 

Нина, звёзды!

Нина, смертный воздух,

запах искалеченной травы…

На пороге сентября, над вздором,

в сорняках и звёздах, под забором…

В нерасцветших звёздах, говорю,

у плетня, где заросли сомкнулись

(неужели мы не разминулись

среди бедствий, странствий и веков?!)

всей душой, всем сердцем – без предела.

Рёв автомашин – на грани тела,

топот мимохожих сапогов

по земле, сухой и огрубелой…

 

Нина, нежность!

Счастья захотелось

или просто чистых облаков

над тяжёлой головой, над стрижкой?..

(Всё ещё казалась ты мальчишкой.

Только губы запеклися слишком

жаждой поцелуев и стихов…)

 

Нина, небо! Ветер без предела!

Спинами земное чуем тело.

Вечность переполнила глаза.

Нина, поздно! Или слишком рано:

свет ещё сочится сквозь бурьяна

звёздами цветущие края…

 

Нина, сложно, ложно, невозможно –

у плетня, у бездны на краю –

всё равно… Но рано или поздно

рухают любимые и звёзды

в чёрную и дикую траву...

 

Нина, снежность! Гулкая безбрежность.

Свежей неразгаданности взгляд.

Веры нет. Надежды нет. Предела

нет тоске и жажде. Но для хмеля

есть сырая верная земля…

 

Нина, млечность! Веки, плечи – в звёздах.

В раненой траве, боготворя…

Нина, вечность! Я твой вешний воздух.

Ты земля моя в дождях и звёздах.

Нина, Нина, невозможно розно, не дыша…

Но вот – бессмертный роздых

между смертным завтра и вчера.

 

1977

 

* * * 

 

Помню последнюю ночь

в доме покойного детства.

К. Вагинов

 

Детство не помню. Нет.

Помню просторный воздух,

острый серьёзный свет,

ливень в чёрной листве.

Камни у входа в мир

тешут пленные немцы.

Очереди змея

хлеб стережёт у ларька.

 

Детство не помню. Корь

помню. Клопов. Реформу:

в пальцах чужих, как кровь,

стайка червонцев снуёт.

Помню в огне облака. Но не флот

вижу в небесном море,

вижу: качаясь слегка,

старая скрипка плывёт.

 

Детство не помню. Парад

помню. Кумачный ветер.

Чёрный утерян пугач.

Школу-трёхсменку. Ремонт.

Умер отец. Душе

трудно на рыжем свете.

Вождь умирает, и страх

грузной толпою ползёт.

 

Детство не помню, нет.

Помню прощальное небо

в вихрях дождя. Ни зги.

Мёртвый перрон. Отход.

Дикий тревожный мир

рвётся, как степь, навстречу.

Словно прощальный гудок,

юность мне сердце рвёт…

 

1985

 

Скачка

 

Памяти Б.И.

 

Чёрный конь – золотая стать.

Что соперник ему, что ездок!

Рвётся тень свою обогнать –

бурный, бешеный, озорной.

 

Глаз разумный в слезах. Рябит

близь, напруженна и тесна.

Тщится сердце опередить

конь, бушующий, как весна!

 

Нервно-женственный нрав коня –

растоптать, но не уступить!

О, какой непреклонный нрав –

связь с землёю не оборвав,

одиноко просторы крыть…

 

Силясь вечность опередить,

оголтелою синевой

над обугленною землёй

мчится Конь – грозовая прыть,

дикий, словно полночный вой…

 

1980

 

Акация

 

Обняться с деревом, с акацией летучей,

с колючей нежностью, с пучком зеленолучий!

Лицом в её соцветия зарыться,

и задохнуться, и обновиться!

Расслышать весть её душистой фразы.

Осмыслить лесть её зеленоглазий.

Расцеловать всю до листка – как ветер!

И расспросить, и ласково ответить,

и нашептать такое между делом

ей на ушко – чтоб враз порозовела,

как кружевная стройная невеста,

с которой встречи не было небесной,

которая средь жизни ураганной

увяла, стала бабой деревянной,

сломалась, обезлюдела, поблекла,

зарылась в быт, как в землю – по колено,

ушла в себя, застыла – неизменной

колючей, пыльной, жилистой и строгой

акацией железной у дороги…

 

1979

 

Окно

 

Но отвори окно в угрюмый сад,

взломай фрамуги, распечатай рамы!

Как здесь умно! Как шумно меж оград!

Как дождь шуршит любовно и упрямо!

Как ветви с ветром говорят!

И луч – указкою небесного огня –

средь тени, облачной и плоской,

взрывает краски, блики, блески дня,

и сад, и дом, и женщину обняв, –

простор в изломах перекрёстных…

 

Вот так любовь, слепя и серебря,

лицо измученно-немое

наполнит лаской, светом, зноем,

где весть присутствует, щемя…

 

Но гаснет свет – и вновь, глухое,

квадратом хищным смотрит на меня

окно постылое, окно пустое –

стекло в разрывах неба и дождя.

 

1980

 

В лесу

 

Памяти Глеба Семёнова

 

Мой старый учитель, блуждая в лесу осторожно,

в смятеньи кустарников чуял людские тревоги.

Там гады клубились, втираясь – под сердце – в доверье

к высоким и сильным, прямым и несытым деревьям.

В болотных бочагах кишели пиявки телесно

и тонущих ждали, животные чтя интересы.

Сплетались, душили зубами, телами, корнями,

хлестали ветвями, сосали и чавкали, пнями

и теми толкались лесные сограждане в ходе

отбора жесткого на выживанье в природе…

 

Мой хмурый учитель лесами бродил осторожно:

он чаянья ведал простого лесного народа,

тропу уступал поспешавшей по делу букашке

и кланялся низко грибу, и ромашке, и кашке.

Он славил озёра в кувшинках и стаях утиных

и сладить не мог со слезами пред жаром рябины…

 

Мой светлый учитель по тропам ступал осторожно:

он был диалектик и верил в леса непреложно.

Иду по следам его тропкой незримой суровой

и вижу, и слышу, и радуюсь духу лесному…

 

Редеют леса. Высыхают болота. Озёра

становятся резервуарами грязи и мёртвого сора.

Скитаюсь с людьми коридорами города, гари и хлама.

но, верю, стезёй Его, бором, лесами, лесами…

 

1982

 

* * *

 

Из подвала я видел – звезда расцвела в вышине.

Из-за крыш почернелых – гора в синеву прорастала.

Из теплушки – простор, простота без предела играла –

всей земли, в зеленце, в раскалённом закатном венце.

Среди фальши – глаза на серебряном детском лице.

Бред бездушья, гляди, неподдельная страсть отменяет.

Вон в толпе носорожьей таинственный лик проплывает

Доброты в одиночества хмуром железном кольце.

Где б я ни был – в гостинице, в бездне угрюмства, в бреду –

из-за краешка – рамы оконной, бетонной печали –

проступает Природа, бездонна, чиста, как в начале,

я на радость её, как на песню любимой спешу,

среди чада и тленья, добитый, я в Ней воскресаю,

словно солнце и впрямь, там где сердце, в себе я ношу.

 

1980

 

Рассвет

 

солнце на вершинах горных

и на стенах домов

медное

тишина вся в иглах сосновых

морозная

синий воздух насквозь

просиничен

речка звонко-стеклянная

бьётся в каменном русле

 

мир приготовлен

нежно-живой

для народов

воюющих

 

2004

 

Предыстория

 

Воды шагают размеренно,

как будто знают дорогу.

А мимо – замерло Дерево

с лицом индусского бога.

А поле вертится медленно,

загадочно и очень просто.

И мне в Великое верится –

маленькому с напёрсток.

 

1960

 

Наедине

 

и наконец

остаёшься

наедине:

ни матери,

ни дочери,

ни брата,

ни сына,

ни жены –

ты один

и Бог

с тобой

 

2004