Станислав Ливинский

Станислав Ливинский

Золотое сечение № 9 (213) от 21 марта 2012 г.

Подборка: Вишнёвый луг и бежин сад

* * *
 

Будет город, маленький такой,
огороды, заросли крапивы,
водокачка, свалка за рекой
режет взгляд, но смотрится красиво.

Будет город в дымке голубой,
где поэт, отчисленный с филфака,
перетянет прошлое строкой
и такое вытворит, собака.

Будешь ты, как птица-попугай,
подпевать, на чём-нибудь да тренькать.
Заходи, ботинки не снимай.
Осторожно! там у нас ступенька.

Так считай же громко до пяти,
чтоб открыть глаза, нахмурить брови,
чтоб себя здесь больше не найти,
чтобы всё опять – до первой крови.

Чтобы всё – и колокол, и свист
по тебе в потёмках у барака,
и у церкви пьяный гармонист
«ямщика» наяривал и плакал.

 

* * *


Нам бы всё – разобрать, спионерить,

да с фонариком чтоб в туалет.
Ты не помнишь – а запер я двери,

не оставил утюг или свет?


Или всё, что ни делалось – на спор,

чтоб до смерти прикладывать лёд,
а по праздникам – страшные астры,

и надеяться, что повезёт.


Вот и ёжик блуждает в тумане,

иль господь поправляет софит.
Это я только думал, что ранен:

паф-паф-паф – оказался убит.


Эти страсти, земные мордасти,

барабанные дроби минут.
И меня разберут на запчасти,

на запчасти меня разберут.

 

* * *


Стихи – история болезни.
А он, простите, не заразный?
Позеленел нательный крестик.
И кто-то в душу так и лезет
отвёрткою крестообразной.

Вот мой лирический герой,
в трусах и шлёпках, без виньетки.
Ему б опять – советский строй,
гитару, «Город золотой»,
глазок замазывать соседке.
И память, как защитный слой,
шкряб-шкряб монеткой.

Плыви, лиловая тоска.
Цветная нить, ужасный почерк.
А время – пяточка-носочек…
Заначка где-то между строчек
черновика.

 

 

* * *

 

К душе, говоришь, приложить холодок.

Ещё не ложились, последний глоток.

Во рту и на улице сухо.

На сдачу подсунут билет «спортлото».

Ты в клетчатой кепке, отцовском пальто –

жених, сигарета за ухом.

 

Не помнишь, когда это было, в каком

ты путался с девочкой рыжей.

Как плакала – купим машину и дом,

поженимся – двигалась ближе.

Ты после курить выходил на балкон,

а там – раскладушка и лыжи.

 

Закончится всё – разбежишься по льду,

с макушки полярную снимешь звезду

и вытрешь ладонями губы.

И с краю присядешь, а смерть-стрекоза

к тебе подкрадётся, закроет глаза,

а ты – Вера?.. Наденька?.. Люба?..

 

* * *

 

И женщина, которую девчонкой

ты дёргал за косички в первом классе,

тебя не узнаёт. И плач ребёнка

ещё бессмыслен, но уже прекрасен.

 

Перемотай на самое начало.

Запоминай обратно эти лица,

где сердце не разборчиво стучало

и в книге жизни склеены страницы.

 

Она пройдёт, как будто не заметит.

Не дёргайся! Ну что бы ты сказал ей?

Что помнишь. Что у вас могли быть дети

красивые с зелёными глазами.

 

* * *

 

На порожках курить и смотреть на родную спецшколу,

на безумные окна спортзала, заделанный лаз.

Наливать по чуть-чуть, запивать если-что-пепси-колой.

Ну – за нас!

 

Как тихушница-жизнь шарит в сердце, брюзжит о расплате:

подрисует усы, бородёнку, добавит морщин.

А когда-то на задней-презадней расписанной парте

жил-был мальчик один.

 

Жил-был мальчик один. Он зимою подкармливал осень.

Он мечтал о щенке, он хотел духовое ружьё.

Не любил молоко и любил, как жужжит «Смена-8»,

и без плёнки снимал на неё.

 

Остывает мгновенье, потом выцветают чернила

или, может быть, стало на улице раньше темнеть.

Перегнуться, повиснуть вот также на шатких перилах,

плюнуть вниз и смотреть.

 

* * *

 

Разговорчивый водитель.
Здесь – налево, дальше – прямо.
Календарь с иконкой, вымпел
ставропольского «Динамо».
 
Всё о бабах и футболе,
и ни слова о погоде.
Мать в больнице, дети в школе,
со второй женой в разводе.
 
По семейной сохнет лодке.
Всю дорогу матерится.
После смены выпьет водки –
на том свете лишь проспится.
 
Дети, взяв самоучитель,
возмужают: всё в порядке.
Сняв на память папин вымпел,
продадут его «девятку».
 
Мир не то, чтоб опустеет –
здесь могла бы быть реклама.
Он и там, поди, болеет –
за небесное «Динамо».

 

* * *

 

Постарайся меня не забыть,
если нет больше силы любить
и прощать переезды-пожары.
Нам и здесь не снискать благодать,
нас в чистилище станут шмонать,
загонять наши души на нары.

Всё унылый, пропащий народ,
где поэзия – типа рот в рот.
Мальчик-девочка, парой, за ручки.
В общем, так – не закончить дела
и, склонившись над краем стола,
передёрнуть затвор авторучки.

 

Снежинка

 

I

 

Как будто это было не со мной,

(и было ль, вообще, на самом деле)

но армия мне снится до сих пор.

Забор кирпичный, царские казармы –

под крышей надпись – тыща девятьсот

шестой. А на дворе двадцатый век

последние донашивал шинели.

Огромный плац и сотни человек.

И первый снег идёт, как новобранец,

не в ногу, но ему никто не крикнет –

А, ну-ка, там, салага, шире шаг!

 

Мы на плацу стоим и замерзаем –

солдатики игрушечные, дети.

Передо мной дрожит какой-то мальчик:

смешной затылок, девичья фигура.

Я вижу эти маленькие плечи.

Я помню, как ему одна снежинка

упала прямо в дуло автомата.

Зачем-то я запомнил этот день.

 

II

 

Я помню старшину. Сто раз на дню

он вспоминал фамилию мою,

орал, как сука, вечно надрывался,

что для меня давным-давно она –

пустое слово, бывшая жена.

Я б на неё теперь не отозвался.

 

Простой сюжет. А дальше – настежь дверь,

на стол положат, кто-нибудь да всхлипнет.

Смеяться будешь – прапорщица-смерть

нас так же по фамилии окрикнет.

 

III

 

Я помню – старшина по воскресеньям

водил нас в баню, как на водопой.

Вот зрелище. Я про него сказал бы,

что это тот ещё соцреализм.

И мне казалось, в общей наготе

беспомощность была и обречённость.

Наверное, в чистилище теперь

такой же пар, такие же отсеки,

такой же невозможный синий кафель.

 

Я помню, доставали из петли

мы в этой бане год спустя мальчишку,

солдатика с той самою снежинкой.

Как он лежал на каменном полу

и принимал мужские очертанья,

и кто-то слишком мрачно пошутил,

что парень неудачно дембельнулся.

 

Его я помню очень хорошо,

хотя его лица совсем не помню.

Смешной затылок, девичья фигура.

Игрушечный солдатик, бедный мальчик,

а за спиною чёрный автомат

и маленькая белая снежинка.

 

* * *

 

Словно жизнь для прощаний и сборов:

ключ – на вахту, сдаём номера.

Помню – в детстве открытки актёров,

в память въевшийся запах костра.

 

И не сразу я в этом сыр-боре

разглядел переполненный зал.

Школа жизни – я числился в хоре,

делал вид, только рот открывал.

 

Как прыщавый подросток – о смерти,

сам с трудом подбирая слова.

Запятая ли задницей вертит

или в трауре точка-вдова?

 

Как сапожник, изысканным матом

о злодейке-судьбе говорить.

И в трусах любоваться закатом,

и в кровати подолгу курить.

 

Где любимые наши игрушки?!

На каких там они чердаках?!

Немудрёная песня кукушки

зарифмованная кое-как.

 

* * *

 

Узник пижамы и койки, слушай больничный фольклор.

Справа – бухгалтер и слесарь, слева – учитель и вор.

Всё про болячки и возраст, дескать, припёрли года.

Режутся в карты, короче, страшного ждут суда.

 

Докторша – белый халатик, слишком прозрачный, блатной.

Без обручального ходит. Фонендоскоп ледяной.

Окна с решётками, ширма, у кушетки весы.

Всё – говорит – снимаем. Спрашиваешь – и трусы?

 

Пишет, как курица лапой – почерк не разобрать.

Верхний ящик откроет, громко дыхнёт на печать.

Думаешь – вот человечек жил себе – раз! и тють-ма.

Лампочка в коридоре – медленно сводит с ума.

 

Смерть во сне приходила. Страшен её язык.

Наклонялась, шептала – Что? Доигрался, мужик?

Шарила, двигала вещи, перекроила сюжет.

Обещала вернуться через несколько лет.

 

* * *

 

Степан Царевич падает в салат –

заслуженный артист, лауреат,

а Серый Волк снимает на мобильник…

Мы принесли из дома, кто что мог:

огурчики, горошек и пирог,

и яблочек мочёных молодильных.

 

Мы сели. Мы налили по одной.

На пластиковой таре след губной.

Гори, гори, искусственная ёлка!

И сквозь осколки памяти цветной

смотрели долго.

 

Какое небо, люди... господа,

а там перегоревшая звезда!

Водила тычет в душу жёлтым пальцем.

Помрежу в детстве нравился пират,

а вышла замуж за пропойцу-зайца.

Откуда ни возьмись – фотоаппарат:

щёлк-чик-чирик – улыбки, тосты, свечи,

моргнувший вечер.

 

Смотри! Салют! Скорее все сюда!

Снегурочка с электриком в подсобке:

он пуговицы щёлкает, как кнопки,

по пояс оголяя провода.

 

За Новый год, товарищи! Ура!

На это всё таращится икра,

в шампанском с горя топится оливка.

Ножом Царевич машет, воет дико.

Все думали, что кровь, а там – аджика.

И всё, не помню, чёрная дыра…

 

 

* * *

 

I

 

Не любил манной каши и новых вещей.

Сколько шапок посеял, от дома ключей.

Присобачить на память не жалко

типа вывески «тысяча мелочей».

Ходишь, клянчишь всю жизнь у врагов, у друзей

штопор там, зажигалку…

 

II

 

Всё – череда сплошных утрат.

Вишнёвый луг и бежин сад.

Стреляешь сигаретку.

А время, словно старший брат,

смеётся, ставит детский мат

и не даёт конфетку.