Шота Руставели

Шота Руставели

Вольтеровское кресло № 2 (530) от 11 января 2021 г.

Витязь в тигровой шкуре (часть 2)

Перевод Юрия Лифшица

 

Сказание X

 

О любви Тариэла к Нестан-Дареджан

 

346. Отведя слезами душу, Тариэл рассказ продолжил:

«Как-то раз мы с Парсаданом во дворец пришли с охоты.

Говорит он мне: “Давай-ка сходим дочь мою проведать”».

Автандил, тебе не странно, что я жив, то время вспомнив?

 

347. «Сад, прекраснее любого места для отдохновенья,

я увидел: птицы пели слаще, нежели сирены;

для купания служили с розовой водой фонтаны;

бархатом золототканым занавешивались двери.

 

348. Царь велел мне взять фазанов – в подношение царевне, –

и пошли мы в те покои, где меня объяло пламя,

и с тех пор платить я начал пени суетному миру,

ведь пронзить копьём алмазным можно сердце из гранита.

 

349. Возбранялось людям видеть луноликую царевну.

Я стоял немного сзади, он откинул полог двери.

Ничего я не увидел, только слышал говорящих.

Царь велел забрать фазанов, и Асмат повиновалась.

 

350. Вышла к нам, откинув полог. Я стоял перед дверями.

На Нестан едва взглянул я – мне копьё вонзилось в сердце.

Вышедшей Асмат фазанов отдал я, огнём пылавший.

Горе мне! С тех пор я в вечном пламени любви сгораю.

 

351. Нет уже того сиянья, затмевающего солнце».

Рухнул от воспоминаний Тариэл, вздыхая горько.

Автандил с Асмат стенали – местность отвечала эхом.

Молвили: «Рука героя вмиг беспомощною стала».

 

352. Окроплён водой холодной, Тариэл опять очнулся,

долго он молчал, не в силах совладать с печалью сердца.

Снова он вздыхал и охал, – слёзы смешивались с пылью.

Молвил: «Как же я страдаю, вспоминая о любимой!

 

353. Если бренный мир вам дорог, вас мирское привлекает;

вы довольны, но однажды всё мирское вам изменит.

Кто земному не сдаётся, тот и впрямь мудрец первейший.

Я продолжу, если только хватит мне на это духу.

 

354. Помню – отдал я фазанов, но дальнейшего не помню.

Рухнул наземь без сознанья, потеряв былую силу.

А когда вернулся к жизни, то услышал плач и стоны.

Вкруг меня толпилась челядь, как народ перед причалом.

 

355. Я лежал в огромном зале на великолепном ложе,

царь с царицей горевали надо мной, роняя слёзы,

и заплаканные лица исцарапали ногтями.

Лекарь объявил недуг мой ворожбою Вельзевула.

 

356. Я едва пришёл в сознанье, обнял царь меня за шею

и промолвил: «Если жив ты, сын мой, то скажи хоть слово!»

Не сумел я дать ответа, только вздрогнул, как безумец.

Снова я утратил память от вскипевшей в сердце крови.

 

357. Лекари вокруг стояли со своей Священной книгой,

и они её читали, и при этом говорили,

будто одержим я бесом, – словом, вздор несли несносный.

Я три дня был без сознанья в пламени неугасимом.

 

358. Врачеватели дивились: “Что за хворь его терзает?

Не похожий на больного, он объят тоской какой-то”.

Вскакивал я, как безумец, что-то говорил бессвязно.

Слёзы, что лила царица, море бы образовали.

 

359. Я три дня в огромном зале ни живой лежал, ни мёртвый,

а когда в себя пришёл я, вспомнил, что со мною сталось,

и подумал: “Что же это? На каком теперь я свете?”

Я Создателю молился и просил долготерпенья.

 

360. Говорил я: “Боже правый, не оставь меня, внемли мне,

дай мне сил снести всё это, дай мне на ноги подняться.

Лёжа здесь, себя я выдам, помоги домой вернуться!”

Ожил я по воле Бога, стихла боль в разбитом сердце.

 

361. Начал я вставать, а челядь побежала к государю

с доброй вестью: “Он очнулся”. И царица прибежала,

а за нею – царь в смятенье, с непокрытой головою.

Он и начал славить Бога при молчащих домочадцах.

 

362. Вкруг меня они расселись, снадобье мне дали выпить.

Я сказал царю: “Владыка, сердце у меня окрепло.

Сесть хочу на иноходца, оглядеть поля и реки”.

Привели коней обоим, ибо царь со мной поехал.

 

363. Мы с ним поле миновали, миновали побережье.

Я потом домой вернулся, царь домой вернулся тоже.

Дома мне не стало лучше: горе с горем сочеталось.

“Пусть умру я, – молвил, – если участи другой не стою!”

 

364. Слёз поток чело окрасил из хрустального в шафранный.

Тысячи кинжалов новых глубоко вонзились в сердце.

Тут вошли в опочивальню мой привратник с казначеем.

Я подумал: “Что услышу я от них? Какие вести?”

 

365. “К вам слуга Асмат”, – сказали. Я спросил: “Чего он хочет?”

Мне любовное посланье он вручил. Я удивился:

как я сжёг чужое сердце? Об Асмат я и не думал,

и поэтому на сердце грусть легла тяжёлым древом.

 

366. “Как она в меня влюбилась и осмелилась признаться? –

думал я. – Но я отвечу, а не то сочтёт невежей.

А, лишённая надежды, разбранит меня нещадно”.

Мне тогда пришлось составить ей любезное посланье.

 

367. Дни текли, а в сердце пламень разгорался всё сильнее.

На бойцов не мог смотреть я, в поле едущих для игрищ.

Из дому не выходил я, – лекари ко мне набились.

Так за все долги мирские я расплачиваться начал.

 

368. Но врачи бессильны были; мрак в моё внедрился сердце,

а никто и не заметил, что я пламенем пылаю.

Пыл сочтя приливом крови, лекари мне кровь пустили.

Я на это согласился, чтобы скрыть мученья сердца.

 

369. Пережив кровопусканье, грустный, я лежал в постели.

Мой слуга вошёл с докладом. Я спросил, чего он хочет.

“К вам слуга Асмат”, – ответил. Осудил Асмат я в сердце:

“Что ей нужно, в самом деле, и что общего меж нами?!”

 

370. Подал мне слуга посланье, я прочёл его неспешно,

понял, судя по депеше, что Асмат желает встречи.

Я ответил: “Я согласен. Если призовёшь – прибуду.

Только ты не заподозри, что ленюсь к тебе приехать”.

 

371. Сердцу своему сказал я: “Не вредны ль мне эти копья?

Адмирал я и владыка, и все инды мне подвластны.

Заподозрен буду в связи – наблюдать за мною станут,

а застигнут – мало места мне в моих владеньях будет”.

 

372. Прибыл царский челядинец, чтобы встретиться со мною.

Царь участливо справлялся, сделано ль кровопусканье.

Я ответил: “Всё в порядке, начинаю поправляться.

И особенно я счастлив, что предстану перед вами”.

 

373. Я приехал. Царь промолвил: “Этого не делай больше”.

На коня велел садиться без колчана и доспехов.

Соколов спустил владыка – в страхе замерли фазаны, –

и стрелков стрелять заставил, и они кричали: “Славься!”

 

374. А по возвращенье с поля во дворце мы пировали,

и усталости не знали ни певцы, ни музыканты.

Царь диковинные камни раздавал рукою щедрой.

Ни один из приглашённых не остался без подарка.

 

375. Я старался, я пытался, но не смог сдержать печали.

Вспомню деву – пламя в сердце разгорается всё жарче.

Равных мне позвал я в гости: я для них был стройный тополь.

Так я новый пир устроил, чтобы скрыть тоску и горе.

 

376. Казначей шепнул: “Владыка, женщина одна спросила,

можно ль видеть адмирала? Покрывало прячет втуне

лик её, хвалы достойный”. Казначею я ответил:

“Приглашал я эту гостью. Проводи в опочивальню”.

 

377. Сотрапезники решили: раз я встал, – пора прощаться.

Я сказал им: “Я недолго; оставайтесь, веселитесь”.

И пошёл в опочивальню, – у дверей стояла стража.

Сердце я утихомирил, чтоб постыдного не сделать.

 

378. Я вошел – она с поклоном мне навстречу и сказала:

“Тот блажен, кто удостоен в добрый час предстать пред вами!”

Я дивился: кто ж миджнура чтит? Обычаев любовных,

видимо, она не знает, а не то была б скромнее.

 

379. На тахту присел я; дева на краю ковра стояла,

не сочтя себя достойной подойти и сесть со мною.

Я сказал ей: “Если любишь, почему ты там застыла?”

Промолчала; мне казалось, что она немногословна.

 

380. “Пламенем стыда, – сказала, – этот день мне сердце гложет.

Из любви, ты полагаешь, я к тебе сюда явилась?

Успокаивает то, что ты ведёшь себя прилично.

Стою я того, – не знаю, – не хватает благодати.

 

381. Я с ума схожу от страха и к тому, что повелела

госпожа моя сказать вам, не имею отношенья.

Сердцу госпожи присуща смелость, а посланье это

вам доскажет то, чего я вам поведать не посмела”».

 

 

 

Сказание XI

 

О первом письме Нестан-Дареджан к возлюбленному

 

382. «В том послании от девы, сердце мне огнём спалившей,

солнце начертало: “Лев мой, скрой полученные раны.

Я – твоя, но ненавижу пустозвонные безумства.

Остальное непременно за меня Асмат расскажет.

 

383. Томный бред, мечты о смерти называешь ты любовью?

Лучше посвяти любимой череду побед великих!

Скажем, жители Хатая – наши данники и слуги,

ну, а мы поныне терпим их немыслимые козни.

 

384. Я могла намного раньше сделаться твоей женою,

но поговорить с тобою случай мне не представлялся.

Нынче, из-под балдахина глядя на тебя, безумца,

я доподлинно узнала, что с тобою происходит.

 

385. Истину тебе открою, должен ты меня послушать.

Перестань рыдать напрасно и кропить слезами розы.

Лучше одолей хатайцев, прояви свое геройство.

Что, твой сумрак стал рассветом? Чем ещё послужит солнце?”

 

386. И Асмат со мною смело говорила, не смущаясь.

Что я чувствовал в ту пору? Радость без конца и края!

Сердце бешено стучало, трепеща и замирая.

Стало вновь лицо хрустальным и рубиновыми – щёки».

 

 

 

Сказание XII

 

О письме Тариэла к возлюбленной

 

387. «Я, держа перед очами то письмо, Нестан ответил:

“О луна, чьего сиянья превзойти не в силах солнце,

не дай Бог мне сделать нечто, несовместное с тобою.

Как во сне, живу я ныне, и не верится, что ожил.

 

388. Я сказал Асмат: “Ответить я сумею только этим.

Ей скажи с почтеньем: «Солнце, ты сияньем светозарным

подняла меня из мёртвых, прогнала моё томленье.

Буду я лжецом последним, коль твою отвергну службу»”.

 

389. Молвила Асмат: “Сказала госпожа: мы так поступим.

Приходить ко мне он будет, но заигрывать – с тобою.

О моих с ним отношеньях знать никто не должен в мире.

Умоляю адмирала нашу честь беречь надёжно»”.

 

390. Мне понравились и мудрость, и советы этой девы,

с кем соперничать стеснялось даже ясное светило.

Мне она, своим сияньем затмевая свет небесный,

много раз твердила речи не суровые нисколько.

 

391. Чашу, полную каменьев, золотую дал я деве.

Молвила Асмат: “Не стоит, у меня всего в избытке”.

Лишь колечко, весом в драхму, взять на память согласилась,

молвив: “Этого довольно; перстнем больше, перстнем меньше...”.

 

392. Дева вышла; и пропали копья, впившиеся в сердце;

радость осветила сумрак, сбив меня сжигавший пламень.

Я, счастливый, возвратился снова пировать с друзьями,

начал раздавать подарки, и возрадовались гости».

 

 

 

Сказание XIII

 

О письме Тариэла к хатайцам

 

393. «Я в Хатай гонца отправил передать моё посланье.

“Мощью не уступит Богу, – я писал, – владыка индов.

Под его десницей будут сыты алчущие души.

Кто ему не покорится, на себя тогда возропщет.

 

394. Брат наш, властелин Хатайский, не печальте государя;

по прочтении приказа к нам немедленно явитесь.

А не явитесь – мы тотчас к вам, не крадучись, прибудем.

Наш совет: не причащайтесь вашей собственною кровью”.

 

395. Ускакал гонец – отрадней стало у меня на сердце.

Я был счастлив, что погашен пламень мой невыносимый.

Мир тогда дарил мне щедро вожделенные подарки,

а теперь – лишил рассудка, – близ меня и зверю скучно.

 

396. Прежде я был рад скитаться, а теперь я стал спокоен;

в честь мою пиры давали сотоварищи и други;

но мою убили радость необузданные страсти;

и порой в тоску впадал я, проклиная мир ничтожный».

 

 

 

Сказание XIV

 

О приглашении Тариэла к Нестан-Дареджан

 

397. От царя придя однажды, я зашёл в опочивальню;

сон не шёл ко мне; я думал о Нестан, присев на ложе;

я был весел: мне вручили полное надежд посланье.

Стражник мой слугу окликнул и сказал ему о чём-то.

 

398. «От Асмат слуга», – я тотчас повелел впустить посланца.

Та, чей нож пронзил мне сердце, перед ней предстать велела.

Радость осветила сумрак, разомкнув мои оковы.

Взяв слугу, пошёл, но мог ли я о чём-то говорить с ним?

 

399. В сад войдя, я там не встретил никого, кто бы окликнул.

Вышла мне Асмат навстречу, радуясь и улыбаясь.

«Вырвала шипы из сердца твоего я без боязни,

а теперь взгляни на розу, непоблёкшую, живую».

 

400. И она не без усилья подняла тяжелый полог.

Балдахин там возвышался, весь в рубинах Бадахшанских.

Там была Нестан – как солнце, излучавшее сиянье, –

и она меня пронзила взглядом глаз своих чернильных.

 

401. Я стоял – не проронила мне, желанному, ни звука,

только ласково смотрела на меня, как на родного,

и сказала что-то деве; та мне на ухо шепнула:

“Ничего она не скажет. Всё, иди”. Я снова вспыхнул.

 

402. Вышел я – Асмат за мною, мы с ней миновали полог,

я подумал: “Жизнь, для сердца ты дала бальзам недавно

и надежду – так зачем же пополам ты режешь радость?!”

Я в душе ещё больнее ощутил печаль разлуки.

 

403. А когда мы шли по саду, мне Асмат, суля отраду,

говорила: “Не клейми ты сердце, что ни с чем уходишь.

Заглуши немедля горе, отвори для счастья двери.

Трудно говорить с мужчиной деве гордой и стыдливой”.

 

404. “От тебя, сестра, надеюсь получить бальзам для сердца,

мне с душой не дай расстаться, пламя погашай вестями,

шли мне письма неустанно – одному вослед другое.

Если что-нибудь узнаешь, обо мне, надеюсь, вспомнишь”.

 

405. Я вскочил в седло, отъехал, а из глаз струились слёзы.

И, войдя в опочивальню, я не мог уснуть, безумный,

а мои хрусталь с рубином стали вмиг синее синьки;

мрак ночной предпочитал я, утра видеть не желая».

 

 

 

Сказание XV

 

Об ответе хатайского царя на письмо Тариэла

 

406. В срок посланцы из Хатая принесли письмо с ответом,

дерзко и высокомерно возражая Тариэлу:

“Мы и сами не трусливы, и твердыни наши крепки.

Кто он есть – ваш повелитель? И какой он нам хозяин?”

 

407. “Царь Рамаз, – письмо гласило, – отвечает Тариэлу.

Удивлён я был депешей, изготовленной тобою.

Как ты смел меня, владыку, призывать к себе приказом?

Не пиши мне больше писем, не хочу о них и слышать!”

 

408. Повелел я воеводе набирать немедля войско.

Собралось индийцев больше, чем сияет звёзд небесных.

Из далёких мест и близких воины ко мне спешили

и собою покрывали степи, горы и ущелья.

 

409. Спешно все они сходились, не отсиживались дома.

Я войскам парад устроил, оценил их снаряженье,

их стремительность и доблесть, поступь воинского строя,

быстроту коней ретивых, хорезмийские доспехи.

 

410. Царский стяг пурпурно-чёрный поднял я перед войсками,

армии велел несметной выступить с утра пораньше.

Ну, а дома я терзался, называл себя злосчастным:

если не увижу солнца, как в поход мне отправляться?

 

411. И в моём разбитом сердце увеличились печали;

из очей, как из запруды, слёзы потекли рекою.

“Жребий мой лихой, – сказал я, – всё никак не прояснится.

Для чего безумцу роза, ежели сорвать не может?”»

 

 

 

Сказание XVI

 

О встрече Тариэла с Нестан-Дареджан

 

412. «Поражён я был слугою: мне, охваченному горем,

он доставил сообщенье от Асмат. Она писала:

“Ваше солнце призывает вас, желанного, приехать.

Это лучше, чем, горюя, плакать и роптать на жребий”.

 

413. Я возликовал, конечно, и отправился. Смеркалось.

Я вошёл в ворота сада, где Асмат на том же месте,

что и в первый раз, стояла и шептала мне с улыбкой:

“Лев, ступай к луне любимой, заждалась она в покоях”.

 

414. Я вошёл за нею следом в дом с красивою террасой.

И моя луна явилась, освещая мир лучами, –

меж ковров и занавесок, вся в зелёном, восседала, –

величава, безупречна тонким станом, ясным ликом.

 

415. У ковровой кромки встал я, и во мне погасло пламя,

мрак сердечный расступился, вспышка радости сверкнула.

На подушках возлежала, краше солнечного света –

дева, пряча лик хрустальный, глядя на меня украдкой.

 

416. “Попроси, Асмат, – велела, – адмирала сесть поближе”.

Положили мне подушку рядом с ней, сравнимой с солнцем.

Я обрадовался сердцем, прежде этот мир клянувшим.

Как я жив ещё, не знаю, вспоминая этот вечер!

 

417. Молвила: “Без разговора я тебя на днях услала,

и увял ты от разлуки, полевым цветам подобно.

Ты, видать, истёк слезами из нарциссовой запруды,

но ведь мне пристали скромность и стыдливость пред тобою.

 

418. Женщине хотя и нужно быть воздержанной с мужчиной,

но гораздо хуже – горе не высказывать и прятать.

Хоть уста мои смеялись, но меня тоска снедала.

И отправила к тебе я деву с истинною вестью.

 

419. С той поры как мы узнали о своём взаимном чувстве,

знай – тебе принадлежу я, и Творец тому свидетель,

что своё скрепила слово я обетом перед небом.

Если лгу, небес девятых не достигну, стану прахом!

 

420. Разгроми хатайцев дерзких, защити границы наши.

Дай-то Бог, чтобы с победой ты, счастливый, возвратился.

Но пока ты не вернёшься, как я буду жить в разлуке?

Сердце мне отдай навеки, а моё – возьми с собою”.

 

421. Я сказал: “В огонь войду я, головы не пожалею,

потому что подарила ты мне жизнь, а не убила.

Ослепительным светилом для моих очей ты будешь.

Львом отважным и могучим нападу я на хатайцев.

 

422. Я вознаграждён судьбою, как никто на этом свете.

Милость Бог даёт нежданно, я поэтому спокоен.

Ты окутала мне сердце светозарными лучами.

Я навеки твой, покуда не возьмёт меня могила”.

 

423. И над Книгой клятв – Кораном – дали мы обет взаимный,

и любовь свою речами дева тут же доказала:

“Если сердце мне укажет на кого-нибудь другого,

пусть меня накажет небо – вот моя отныне клятва”.

 

424. С нею нежными речами мы обменивались долго,

ели сладости и фрукты, тихую вели беседу.

Встал я, чтоб идти обратно и слезами обливаться,

чувствуя, как тонет сердце в блеске глаз её лучистых.

 

425. Хоть её хрусталь, рубины и эмаль при ней остались,

мир как будто обновился, я возликовал безмерно.

Был я властелином света, бушевавшего в эфире.

А теперь, в разлуке с нею, сердце камнем затвердело».

 

 

 

Сказание XVII

 

О походе Тариэла в Хатай и великой битве 

 

426. «Приказал я спозаранку: “В трубы и рога трубите!”

Не опишешь, как задорно армия в поход пустилась.

Львом пошёл я на хатайцев, – лев прослыть не может трусом.

Шли, дорог не разбирая, прямиком по бездорожью.

 

427. Перейдя границу нашу и проделав путь неблизкий,

повстречал я человека, присного царя хатайцев.

Он сказал всего два слова, силясь укротить мне сердце:

“Могут нашу волчью стаю ваши козы перерезать!”

 

428. Принесли мне от Рамаза драгоценные подарки

и сказали: “Он вас молит не рубить народ под корень;

в верности тебе клянётся, чувствуя аркан на шее;

мы – твои с детьми и скарбом, если по миру не пустишь.

 

429. Ты прости нам прегрешенья, в них мы каемся и сами.

Окажи нам Божью милость, не веди большого войска,

не губи державу нашу и не будь небесной карой.

Мы сдадим свои твердыни – малым войском их захватишь”.

 

430. Усадив с собой визирей, стал я с ними совещаться.

Молвили: “Ты очень молод, – нас послушай, ветеранов.

Мы однажды испытали, как хатайцы вероломны:

могут погубить обманом и навлечь немало горя!

 

431. Храбрецов возьми отборных, вместе с ними отправляйся,

чтобы шло за вами войско, шли ему гонцов для связи.

Будут честными хатайцы – в верности пускай клянутся;

если же не покорятся, покарай их беспощадно”.

 

432. Мне совет моих визирей очень по душе пришёлся.

Отписал я: “Царь хатайский, принял я твои условья.

Жизнь тебе дороже смерти, – мне и крепость не преграда.

С малочисленным отрядом я приду к тебе, без войска”.

 

433. Триста воинов надёжных и отважных взял с собою,

зашагал я вместе с ними, армию свою оставил,

но просил: “За мной идите, где бы я ни оказался.

Будьте рядом и на помощь, если нужно, поспешите”.

 

434. Шёл три дня – и вновь склонился предо мной гонец от хана.

Тот опять прислал немало драгоценных одеяний,

повелев сказать: “Могучий, быть хочу с тобою рядом.

Встречу – ты тогда увидишь, сколько ждёт тебя подарков”.

 

435. Хан велел гонцу прибавить: “Истинно моё посланье.

Двинусь я тебе навстречу, чтоб увидеть поскорее”.

Я ответил: “Право слово, то, что сказано, исполню.

Мы тепло друг друга встретим; как отец и сын, сойдёмся”.

 

436. Выехав, остановился я вблизи какой-то чащи.

Вновь пришли послы от хана и с почтеньем поклонились;

привели они в подарок превосходных иноходцев

и сказали: “Царь желает поскорей тебя увидеть!”

 

437. Он любезно сообщает: «Бросив дом и домочадцев,

я иду тебе навстречу, чтобы увидеть спозаранку»”.

А посланцев из Хатая принял я весьма любезно:

им в шатрах, а не в палатках ночевать приятней было.

 

438. Но не пропадают даром, стало быть, дела благие.

Втайне от других посланцев мне один из них открылся.

“Я столь многим вам обязан – невозможно расплатиться.

Но, забыв о добром деле, вас могу обречь на гибель.

 

439. Я в своём далёком детстве был твоим отцом воспитан

и пришёл сказать о том, что на тебя злоумышляют.

Тяжело мне будет видеть мертвеца в твоём обличье.

От меня ты всё узнаешь, только выслушай спокойно.

 

440. Чтоб обману не поддаться, знай: тебе грозит измена.

Скрыты здесь, в местах укромных, рати в сто и в тридцать тысяч.

И тебя сюда приехать зазывают с нетерпеньем.

Если ты не примешь меры, то беды не оберёшься.

 

441. Встретит вас неотразимый царь со свитой небольшою.

Будут льстить тебе, а сами – тайно надевать доспехи.

Разожгут костер сигнальный – вмиг враги тебя обступят.

Тысячи, с одним сражаясь, верх одержат непременно”.

 

442. Мы с ним долго говорили, я ему был благодарен.

“Буду жив – тебя уважу так, как ты и не мечтаешь!

А теперь ступай, иначе будешь уличён в измене.

Если я тебя забуду, то вовеки буду проклят!”

 

443. Никому я не открылся, весть отринув, словно сплетню.

Что должно быть, то и будет, – все советы здесь напрасны.

Но послал гонца я к войску, что поблизости стояло,

приказав: “Вперёд! На помощь! Вам и горы не помеха!”

 

444. Утром я гонцам отправил весть, приятную Рамазу:

“Я иду тебе навстречу, приезжай, я скоро буду”.

И ещё полдня шагал я, ничего не опасаясь.

Как уйти от провиденья, если суждено погибнуть?

 

445. Я взобрался на пригорок, вижу – в поле пыль клубится.

Я подумал: “Царь хатайский мчится западню захлопнуть.

Но мой меч, копьё и стрелы неприятеля накажут”.

И, на подвиг вдохновляя, обратился я к солдатам:

 

446. “Братья, эти злые люди подготовили измену.

Оттого гораздо крепче стать должны десницы ваши!

Кто погиб за государя, тот возносится на небо.

Будем драться, ведь не зря мы опоясаны мечами!”

 

447. Жизнерадостно и громко я велел надеть доспехи:

облачились мы для боя в латы, шлемы и кольчуги.

Я войска свои построил, указал им направленье,

и в тот день мой меч булатный бил врага без остановки.

 

448. Увидав, что мы подходим в снаряженье, при оружье,

нам посланцы сообщили о смятении Рамаза:

“Обо всем договорившись, мы душою не кривили,

а своим вооруженьем вы нас бьёте прямо в сердце”.

 

449. Я велел сказать Рамазу: “Я раскрыл твою интригу;

это значит, – покушенье на меня не состоится.

Выходи сражаться с нами на законных основаньях.

Меч в моей руке не дрогнет истреблять таких злодеев”.

 

450. Больше им не пригодился возвратившийся посланец.

Разожгли костер сигнальный – недруги раскрыли тайну:

их солдаты из засады с двух сторон на нас напали,

но особого урона нам они не причинили.

 

451. Взяв копье одной рукою, шлем надев рукой другою,

я в сражение ввязался, чтобы сокрушить их войско,

шёл вперёд, но не сробели их несметные когорты,

в отдалении стояли твёрдо и невозмутимо.

 

452. Я пришёл – они кричали, глядя на меня: “Безумец!”

Но туда, где жарче сеча, зашагал я, крепкорукий.

Всадника с конем пронзил я – и копье переломилось.

Меч схватил – хвала умельцу, наточившему оружье!

 

453. Я вломился в гущу войска – ястреб – в стаю куропаток –

и воздвиг большую гору из людских и конских трупов.

Как волчок, крутился воин, если был отброшен мною.

Истребил я в ходе битвы два передовых отряда.

 

454. Окружён я был врагами, – потекли потоки крови,

потому что бил я насмерть. Рассечённый мною всадник

повисал на иноходце переметною сумою.

Где бы я ни появлялся, враг бежал, страшась возмездья.

 

455. В предзакатный час с кургана крикнул вражеский дозорный:

“Уходите, убегайте, – небо вновь на нас во гневе:

пыль клубится над полями, страхом нас переполняя,

что добьёт нас в этом поле их бесчисленное войско!”

 

456. Армия, что я оставил, получив моё посланье,

выступила на подмогу и шагала до рассвета.

Воины, поля заполнив, растеклись по плоскогорью.

Вскоре бой их барабанный с громом наших труб смешался.

 

457. Видя их, враги бежали; наши с криком устрашенья

с боем проходили поле, где ещё кипела сеча.

Меч я поднял на Рамаза, выбил из седла владыку.

Ратники его сдавались, ибо мы щадили пленных.

 

458. Отступавших настигали наши дальние отряды,

брали в плен, с коней сбивали – раненых и побеждённых,

не уснувших прошлой ночью, получивших по заслугам.

И не раненые тоже причитали, как больные.

 

459. Мы для краткого привала спешились на поле боя.

Я легко был ранен в руку, раны не было заметно.

Воины ко мне сходились, чтоб увидеть и восславить,

но от радости великой нужных слов не находили.

 

460. Почестей с лихвой хватило – одному-то человеку:

эти – издали хвалили, те – расцеловать пытались.

А вельможи, у которых я учился, разрыдались

и дивились рассечённым, мной поверженным хатайцам.

 

461. Я во все концы Хатая рать послал для сбора дани,

а вернувшимся с добычей я приказывал развлечься

истреблением хатайцев, продолжающих сражаться.

Городов не штурмовал я – заставлял открыть ворота.

 

462. Я сказал тогда Рамазу: “Вероломен ты, но нынче

ты – мой пленник; постарайся искупить свою измену.

Прикажи свои твердыни сдать, а не снабжать оружьем.

А не то не посмотрю я на вину твою сквозь пальцы”.

 

463. “Ничего другого, – молвил, – мне теперь не остаётся.

От меня приказ услышать моему дозволь вельможе:

он отправится к засевшим в крепостях, и, верьте слову,

все хатайские твердыни сами упадут вам в руки!”

 

464. Я послал ему вельможу и свои войска отправил,

чтоб защитников остатки привели они в покорность.

Взяв твердыни, я заставил супостатов сокрушаться.

С чем сравнима тьма сокровищ, собранных у побеждённых!

 

465. Я проверил досконально всю хатайскую державу,

и от всех казнохранилищ мне ключи передавали.

Успокоил населенье: “К мирной жизни возвращайтесь;

вас моё согреет солнце, если не сожгло доселе”.

 

466. Все сокровищницы после обошёл я по порядку,

но количества сокровищ я не смог бы перечислить!

А однажды я приметил платье дивное с накидкой, –

ты глазам бы не поверил, если бы увидел это.

 

467. Как сработаны, какая ткань была, не понимаю.

Все дивились, кто их видел, называя Божьим чудом.

Поперечных и продольных нитей не было заметно,

словно выкованы были или выплавлены даже.

 

468. Я припрятал их для солнца, чьи лучи меня ласкали;

самый дорогой подарок приготовил Парсадану:

тысячу могучих мулов и верблюдов крепконогих

нагрузил я и отправил вместе с добрыми вестями».

 

 

 

Сказание XVIII

 

О письме Тариэла к царю Парсадану и возвращении с победой

 

469. «Написал я: “Царь, да будет жребий твой велик и счастлив!

Козни строили хатайцы, но себе же навредили.

Потому, хоть с опозданьем, но тебя я извещаю,

что пленил царя Рамаза и вернусь с великой данью”.

 

470. Умиротворив державу, наведя в стране порядок,

я тотчас Хатай покинул с грузом всяческих сокровищ.

Мне верблюдов не хватило – нагрузил быков поклажей;

получил и честь, и славу, и, чего хотел, добился.

 

471. С повелителем хатайцев в Индостан я возвратился.

Мой достойный воспитатель – Парсадан – меня приветил.

Как меня хвалил правитель, не расскажешь без смущенья.

На руке увидев рану, сам перевязал мне руку.

 

472. В поле яркие палатки Парсадан велел поставить,

торопясь меня увидеть и поговорить со мною.

Обитающий в палатках, приказал он пир устроить.

С лаской на меня смотрел он, пересел ко мне поближе.

 

473. Ночь мы провели, пируя и весельем наслаждаясь,

а с утра пораньше в город мы вошли, покинув поле.

Царь велел: “Войска постройте, покажите мне Рамаза;

пленных воинов когорты проведите предо мною ”.

 

474. Пленного царя доставил я немедля к государю,

и смотрел он на Рамаза, как на сына в колыбели,

и с предателем двуличным говорил, как с домочадцем.

В этом явно проступила мудрость доблестного мужа!

 

475. Он Рамаза успокоил, угощал царя хатайцев

и обменивался с пленным надлежащими словами.

На заре меня призвал он и промолвил добродушно:

“Бывшему врагу, Рамазу, ты вину его прощаешь?”

 

476. Я ответил: “Бог прощает грешников за прегрешенья.

Вы к тому, кто зря старался, тоже будьте милосердны”.

Царь призвал к себе Рамаза: “Ты прощён и можешь ехать.

Не дай Бог ещё увижу я тебя в таком бесчестье!”

 

477. Десять тысяч драхм – такую дань назначили Рамазу

и вдобавок много тканей – и парчовых, и атласных.

А потом Рамаз со свитой получили воздаянье:

их простили, приодели и отправили обратно.

 

478. Голову склонив, Хатаец благодарно поклонился

и промолвил: “Бог свидетель – я жалею об измене.

Если согрешу я снова против вас – пойду на плаху”.

И, забрав с собою присных, бедный царь домой поехал.

 

479. Тут – ни утром, ни под вечер – мне гонец от государя

передал его посланье: “Я три месяца в разлуке

был с тобой, забыл охоту, стреляной не ел дичины.

Приходи, коль не устал ты, хоть и можешь быть усталым”.

 

480. Я приехал к Парсадану, соколов увидел ловчих

и охотничьих гепардов, сбившихся в большие стаи.

Государь солнцеподобный собирался на охоту

и обрадовался бурно, увидав, что я приехал.

 

481. Он сказал супруге тихо (всё же я его услышал):

“Посмотри, как он прекрасен, возвратившийся с победой;

озарить он может сердце, потонувшее во мраке.

Я прошу тебя немедля выполнить моё желанье.

 

482. Должен я тебе поведать о моём заветном плане.

Так как мы готовим дочерь к посвящению в царицы,

пусть увидят те, кто должен видеть, наш цветок Эдемский!

Вы меня встречайте вместе, – я вернусь домой счастливый”.

 

483. Поохотились мы славно в чистом поле на предгорье.

И при нас немало было соколов, собак, гепардов.

В скором времени, однако, мы, проделав путь недолгий,

во дворец вернулись, к пиру; даже в мяч не поиграли.

 

484. Были улицы и крыши переполнены народом:

все меня хотели видеть. Был на мне наряд фестонный;

на омытую слезами розу походил мой облик, –

на меня смотрели люди и, поверь мне, поражались.

 

485. И была на мне накидка, мной добытая в Хатае,

и она мне шла, поскольку люди мною восхищались.

Спешились и в зал дворцовый мы пошли за государем.

Потрясён я был, увидев блеск её ланит прекрасных!

 

486. Солнце мне предстало в платье апельсинового цвета.

За её спиной стояли группы евнухов дворцовых.

Лик её заполнил светом улицы, дома, кварталы.

Розы губ приоткрывали жемчуг близнецов блестящих.

 

487. Я вошел, – рука в повязке, – раненный с войны вернулся.

Поднялась царица с места и пошла ко мне навстречу,

целовала, словно сына, на щеках следы оставив.

Молвила: “Теперь навряд ли супостат с тобой сразится”.

 

488. И с собою усадила, где сидеть приятно было.

Предо мной сидела дева, обмереть заставив сердце.

То и дело мы украдкой переглядывались с нею,

и немилой жизнь казалась, если взоры отводили.

 

489. Разгорелся пир горою, как пристало государям.

Не видал ещё я в жизни столь весёлого застолья.

Бирюзой сверкали чаши и рубинами – бокалы.

Даже сильно захмелевшим царь приказывал остаться.

 

490. Я, пируя, предавался превеликому веселью.

Даже глаз её не встретив, я смотрел – и пламя гасло.

Раньше я, безумный сердцем, избегал людей, а ныне...

Что прекраснее на свете, чем возлюбленную видеть!

 

491. “Всем молчать!” – велел владыка, и певцы с поклоном смолкли.

“Тариэл, наш сын, – сказал он, – рады мы невыразимо!

Мы блаженствуем, а наши супостаты приуныли.

Все тобой гордятся, ибо есть для гордости причина!

 

492. Заслужил ты облаченье, возвратясь с великой славой,

но твоих одежд победных мы тебя лишить не в силах.

Сто сокровищниц великих получи от нас в подарок.

Сам пошей себе, что хочешь, нас нисколько не смущаясь”.

 

493. Сто ключей мне подарили от сокровищниц великих.

Поклонясь, судьбы счастливой пожелал я государям.

Оба солнца встали с места и меня расцеловали.

Не скажу я, сколько войску было роздано подарков!

 

494. Снова царь за стол уселся, снова пир пошёл горою,

зазвучали песнопенья, лютни, лиры и кифары.

Стали сумерки сгущаться, и царица удалилась.

Допоздна не прекращалось беспримерное веселье.

 

495. Все под утро расходились, пировать уже не в силах.

Я вошёл в опочивальню – разум снова помутился.

Погасить такое пламя нипочём не может пленник.

Вспоминая взоры милой, я лежал и улыбался».

 

 

 

Сказание XIX

 

О письме Нестан-Дареджан к возлюбленному

 

496. «Тут слуга вошел с докладом: “Женщина под покрывалом

очень вас желает видеть”. Догадавшись, кто приехал,

я немедленно поднялся с бешено стучащим сердцем.

Так и есть: Асмат я встретил, прибежавшую с вестями.

 

497. Я был рад узнать о деве, от которой погибаю.

Я ей не дал поклониться и расцеловал ей щеки.

Усадил с собою рядом и спросил: пришла ль обратно

в свой дворец моя отрада – молодой побег чинары?

 

498. “Говори о ней мне только, ни о чём другом не надо!”

Молвила: “Я льстить не буду, обо всём скажу правдиво.

На пиру вы повидались и понравились друг другу.

А сейчас она велела снова о тебе проведать”.

 

499. Подала письмо от девы, освещающей державу.

“Наконец-то я узрела, витязь, облик твой прелестный.

Ты прекрасен, ратоборец, на коне летевший в битву.

Слёз моих первопричина показалась мне отменной.

 

500. Хоть дана мне речь от Бога, не могу тебя восславить:

по тебе я убиваюсь – губишь ты меня отлучкой.

Солнце, сад свой разбивая, только льву подарит розы.

Никому я не достанусь, лишь тебе, моё светило.

 

501. Если слёзы льёшь потоком, ты рыдаешь не напрасно.

Но не плачь, забудь о скорби! Те, кто мною восхищались,

кто тобою восхищались, перессорились друг с другом.

А твоя накидка, милый, пусть моею шалью станет.

 

502. Подари мне ткань, которой ты недавно был украшен, –

ты обрадуешься, зная, как меня она украсит.

Ты ж браслет мой, если в радость вещь моя, прими в подарок.

Пусть такой прекрасной ночи больше у тебя не будет”».