Сергей Ветров

Сергей Ветров

Четвёртое измерение № 32 (128) от 11 ноября 2009 г.

Подборка: Нуар

Sik!

 

«Рихтовать» и «штробить» – 

не всякий поймёт.

Рифмовать и пить –

это каждый могёт.

 

Здесь любой обормот – пиит,

Так как пьёт,

ёшкин кот.

 

Алебастром – мажь,

с алебардой – бди.

На бумагу – гуашь,

а гуано – ни-ни.

 

Не буди бутик,

внутрь не заходи –

У охранников будет тик.

 

Ало

 

Красна гортань, молчит моё кричало.

Полгода на шкафу лежит моё бренчало.

Не моет душу музыки мочало.

Душа, как водится, с годами истончала

и одичала.

 

А помнишь, лето поозорничало?

Ждала его судьба Сарданапала. –

Горело ярко и почило ало...

Потом зима изысканно молчала,

серчала.

 

И лишь снежинки за окном качало,

как голубые лодки у причала...

Но дней холодных в Лету не упало

ещё не мало.

 

Красна гортань...

 

Рингтон

 

Не кроши на меня батон –

анадысь я скачал рингтон,

и тепереча мой телефон

про Таганку страдает.

 

Ах ты, Родина-мать, краса,

я воспел бы твои чудеса:

про поля бы пел, про леса,

только всё пропадает.

 

Я расчухал одну муру:

знаешь, я ведь ВЕСЬ не умру.

Я сказал об этом бугру,

и бугор подытожил:

 

– Хоть ты файлом в Сети висел,

хоть ты на стадионах пел,

коль Господь нажимает «del»,

твой «escape» не поможет.

 

А душа черна, как чифир

заполняет внутренний мир.

Эх, поехали, командир! –

А куда – разберёмся.

 

Вжарь по улицам – будь здоров...

То-то будет вокруг ментов,

то-то будет раскрытых ртов,

если мы наеб...

 

Воронеж прикольней

 

На улице – рай.

В душе – май.

Живи, бонусы собирай.

Вот бонус по носу,

в виде скидки аж в три процента

(а это, без малого, четыре и восемь десятых цента.)

Не шутка, однако!

Живи,

на судьбу не вякай!

 

Фаренгейт на термометре прёт,

Цельсий пока отстаёт,

но, конечно, догонит и перегонит.

Рельса под ржавым трамваем стонет

(вторая увязла в дорожной пыли).

Это неправда, что у нас «тигули» –

у нас супермаркеты и синагога!

И ещё всякого-разного очень много. –

Варят пиво, к нему – рыбец,

у нас два Пушкина, наконец.

Один – ресторан, другой – памятник на могилу героя.

«Скульптор его ваял, выходя из запоя», –

к такому выводу потомки непременно придут.

 

Воронеж,

       врежь!

Всё равно Москва

       уверена, что ты – брут.

Врежь по клавишам мая,

       расплескай по небу кумач!..

Плачь, моё сердце,

       плачь…

Вот моя вена –

       пей, Воронеж.

 

Кстати, Пушкин тут проезжал и глядел из возка,

но об этом теперь не пищит ни одна доска

на стене.

Есть другая, что здесь

почти замучили Мандельштама.

А ещё здесь Бунин пИсал в пелёнки (но не писАл),

и за это ему поставлен был пьедестал

(мы ж культурные люди!) у библиОтики, тама.

 

На улице – рай. На клумбе – тюльпан.

Значит бонус – лыжи!

Чем, собственно, Воронеж отличается от Парижа?

У них кутюрье, и у нас почти такие же польты,

у них – башня Эйфеля, и у нас – опоры высоковольтные.

У нас бьют негров, а там, напротив – арабы французов.

Негров бить – плохо, но в этом Евросоюзе

Похоже, нет места белому человеку.

Может уехать в Мекку?

 

Нет! Воронеж прикольней.

В нём столько бонусов! –

По носу.

 

7 мартобря 198...

 

Седьмого мартобря, как водиться, парад-

але,

(Оле-е-оле-е!)

банкет и вечеринка.

Мороз-мороз, калинка и малинка.

Возможны «Шипр» и «Красная Москва».

Смотри, смотри – летят из рукава

генсека

          ненасытные синицы.

Народ под вечер пьяно суетится.

Ах, что тут скажешь? Бабушка права:

вон «божия роса» блестит на лицах

и море поколенно, то есть, мелко...

 

Восьмого мартобря – банкет и опохмелка,

поскольку – женский день.

 

Памятник в городе В.

 

Воронеж, ворон, нож.

                             Осип Мандельштам

 

А Мандельштам – осип. Своим чугунным ухом

он только слушает, что деется окрест.

В сей парк не водят женихи невест,

дорогой в храм лишь семенят старухи...

А ржавчина у Мандельштама в ухе,

подобно сере, заведётся ли?

 

Ах, не меняй на доллары рубли –

неси в лабаз, а то ведь ходят слухи –

мир скоро рюхнется (но раньше рюхнусь я).

 

БайкИ скуржавые блатного октября

роняют жёлуди, как ценные корунды,

полощут в небе листья, как секунды,

и падают они к ногам его,

           и грудами лежат,

но что с того,

           коль пред поэтом Вечность распростёрта?

Зачем глаза у Мандельштама стёрты?

А впрочем, ведь не пить с лица его

ни псам, ни голубям, пока он вертикален...

............................................................

Нёс ворон нож – упрям, маниакален,

над ним, раскинув чёрные крыла.

И рыжею лисицею судьба

за ним вилась, не упуская следа...

 

В последнем акте драмы было это:

Нож выпал, с ним была плутовка

такова.

 

Жизнь у пырей

 

Шпигались на травке у дохлой реки,

кидали на чёрную воду плевки.

И были легки-и

(мы, – не плевки).

 

Ширялись в подъезде – было темно.

Машинка блудила, по вене не шло...

Кувшин наших мыслей показывал дно,

а нам всё равно.

 

Шваркались на хате. Хозяин же, блин,

пыхнул беспонтовки и съехал на кир.

Укурыш ты синий, – антенну набил,

а сам отвалил!

 

Пырялись в саду (было лето исчо),

но в чичах все шланги, в метро – горячо.

Арык не найти!.. Лезь же в петлю торчок,

сучок.

 

Однако

 

Век несолидарности трудящихся.

Радуются буржуи,

ржунимагу я.

Молчит Шуя,

и Силезия тож.

 

На московских полях поспевает рож

урожай,

           опять.

 

Хватит икать! Лучше попей лабудички с экрана.

Все на!..

 

Рябчиков нет, господа.

Только перепела

           и ржа из-под крана.

 

 Кризис во рту и снаружи

 

В роте слоты свободные образовались во множестве.

В общем, мечта дантиста я, а денюшек нету.

Дома без надобности лежит мой лопатник кожаный –

слишком уж мало нынче платят поэтам.

 

Меценаты меценатствуют где-то не тут, заразы.

Спонсоры мечут икру на чужие куски хлеба.

В банке кредит не дадут, раз с зарплатою казус.

В общем, просить остаётся только у неба.

 

Дай ты мне, небушко, зубиков новых, беленьких,

чтоб обходилось без кариеса и флюса,

чтоб приклеить брильянтик, и кости цыпляток бедненьких

перегрызать пополам на зависть Малахову с плюсом.

 

Кстати, Геннадий Петрович как-то сказал о прополисе:

если втирать его в пустые участки дёсен,

будут вам зубы новые, чтобы вы не беспокоились.

Через каких-нибудь пятнадцать-семнадцать вёсен.

 

Имхо – радикальный способ, поэтому не подходит.

Но подходит сын, спрашивает:

– Стихи пишешь новые? А зачем?

– МыслЯ, понимаешь ли, бродит.

– Эх, уж лучше б ты кряки писал софтовые!

 

И то! Хватит засевать лист таракашками чёрными!

Напишу я кряк, пока жизнь окончательно не дала пендаля.

И продам. А потом, рифмами окрылённый,

побегу в магазин – покупать измельчитель с блендером.

 

Доверяй, но проверяй

 

Покуда около банка грузят в авто слитки с золотом,

тщетно ищу, где бы выпить кофе молотого.

Везде подозрительный порошок и батончик «Шок»

(это по-нашему – шок, свободы взалкавшему).

 

Заглядываю в ларьки, в поисках класса среднего,

не богатого и не бедного,

электората всяческих демократов,

который встанет за них без домкрата.

 

Раз, два, три... Среднего класса негусто.

Не слыхать на улицах купюрного хруста.

Арабику путают с рабустой...

Невежественно, некапустно!

Пока коммунист сохнет –

демократ сдохнет.

Это грустно.

 

Однако проверю-ка грузчиков,

                                 по лужам похлюпаю –

Как бы не спёрли кило-другое,

                                 люмпены.

 

Немножко нервно

 

В поисках пакета с кефиром,

спрятанного марчендайзером хитрым,

четыре баклажки живого пива

в корзину кладёшь...

Эх! Пропадай не за грошь,

                                 жисть!

 

Красиво – оно не запретно

(в этом районе,

конкретно,

по крайней мере).

 

Глухой тетерей

токует рядом промоутерша-нимфетка...

И нет ни одной ядовитой конфетки,

и дома забыт кастет!