Сергей Сущий

Сергей Сущий

Золотое сечение № 25 (121) от 1 сентября 2009 г.

Подборка: Чтобы потом, когда-нибудь…

Малая элегия Джону и Иосифу

 

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг...

Иосиф Бродский,

«Большая элегия Джону Донну»

 

В седьмом часу стемнело за окном.

Джон Донн уснул, уснул Иосиф Бродский.

Они забылись самым крепким сном.

А я на ужин макарон по-флотски

отведав, чутко слушаю страну,

точнее звуки, что приходят извне.

Но понимаю, что сейчас усну,

как все уснули в той и этой жизни.

 

Уснул окрестный город, лес, поля.

В медвежью полость завернув границы,

спит север, в море два-три корабля

не в силах на волне пошевелиться.

Россия спит, душа её и ум

своим разладом больше не тревожат.

Спят депутаты бесконечных Дум

и самой главной думной Думы тоже.

 

Спит мелкий лес над вечной мерзлотой,

над тундрой спит полярное сиянье.

И Президент, забыв, кто он такой,

сняв палец с кнопки спит, одно желанье,

известное до рвоты, загадав.

Под ним подушкой – чёрный чемоданчик.

Спят часовые, воинский устав

забыв; спит прошлогодний одуванчик.

 

И прошлогодний снег в сугробах спит,

французским висельником на века воспетый.

Спят мертвецы, и кожный дерматит

тревожит их не больше, чем наветы,

так отравлявшие когда-то жизни срок.

Всё кончилось и вновь не повторится.

А если б кто-то повториться смог,

то ненавидел бы другие лица.

 

Спит Диоген, свою свечу задув.

Ракеты спят на дальнем полигоне,

спит рэкетир, калачиком свернув

свой неподъёмный торс, спит вор в законе.

И без закона спит – он на своей

земле сейчас. Все остальные – гости.

Россия спит, забыв своих детей

в домах, казармах, тюрьмах, на погосте.

 

Но я их помню, я их не забыл.

И счёт веду, и пальцы загибаю,

перечисляя всех по мере сил,

но списку этому нет ни конца, ни края.

Спит Березовский – вечный олигарх,

спят генералы на кремлёвских дачах.

Спят Ян, Иван, Абрам и Аристарх.

Россия спит. А было ли иначе?

 

Никто не знает. Всюду слышен храп,

лишь иногда смягчённый слабым стоном.

А с облаков к земле протянут трап

для каждого и всех – всех миллионов,

уснувших на земле. Лишь протяни

ладонь, затылок приподняв с подушки.

Но нет таких... Далёкие огни

трепещут на ветру, кустов макушки

 

облиты кисло-сладкою луной.

И трап уходит. А потом и звёзды

гуськом уйдут одна вослед другой.

Как рано на земле ещё, как поздно.

Пора и мне, пора уже и мне

закрыть глаза. Но я упрямо медлю.

И две звезды, забытые в окне,

всё тяжелее отливают медью.

 

Одна – Иосиф, а другая – Джон.

Когда я их встречаю сонным оком,

они меня дуплетом, в унисон

насквозь пронзают животворным током.

Иосиф, Джон – что я могу сказать?

Всё сказано, волшебным наговором

владеют только двое – Бог и мать.

Ни словом человеческим, ни взором

 

я не смогу вас успокоить там,

где, верно, нет успокоенья духам.

И только повторяю небесам:

«Да будет Космос вам обоим пухом».

Иосиф, спи, спи, Джон – ваш белый свет

чернилами стал для отдельной строчки,

вошедшей в человеческий завет,

который поколенья по цепочке

передают, минуя вброд века.

И сохранитесь вы в подлунном мире,

пока здесь живы будут. И пока

здесь хоть одна струна звенит на лире.

 

Лето, птицы...

 

1.

 

Лето, птицы… Непогода –

состояние души.

Верно, сердцевина года.

Подняла крыло природа.

Любишь музыку? – Пляши!

 

Дождь гуляет вдоль по жести,

виноград кипит в саду;

тарабанит, словно двести

барабанов, честь по чести

встретить пьяную орду

 

ливня, подкатились к окнам.

Горлом жизнь идёт! Смотри

как по стеблям и волокнам

то на выдох, то на вдох нам,

то снаружи, то внутри

 

плещет небо мокрым звуком –

пробуй голос, торопись!..

Будет всем другим наука –

по колено новым брюкам

пересёк ручей и ввысь,

 

словно крупная ворона,

поднял свой костяк, помчал

по улитке небосклона

к средоточию циклона –

в высь, к началу всех начал!

 

2.

 

Непогода, птицы, лето.

Состояние души –

много сил, да мало света.

Отмахнувшись от совета,

на последние гроши

 

я купил себе гитару.

У раскрытого окна,

отхлебнув с утра нектару,

с шестиструнною на пару

мы сидим, и нам видна

 

вся окрестность – трубы, крыши…

Время сделать сольный взмах,

чтобы ниже или выше

птицы, дерева, афиши…

На семи своих волнах

 

полилась в окно музыка –

на июльский вертоград.

Пусть, как прежде, вяжет лыко

из обрывков лая, крика,

смеха и пивных рулад.

 

Я из пригородной свиты

в запредельный окоём

выпал, и теперь мы квиты –

он своё, я о своём.

 

3.

 

Лето, ливень… Мне приснится,

что тебя пытаюсь звать.

Но подъемлет гром денницу

и за ливнем растворится

домик с цифрами пять-пять.

 

Домик, где гостит шиповник,

где пятнадцать лет назад

мне шептали: «Милый школьник,

ты не муж и не любовник,

ты ни в чём не виноват.

 

Слишком молод – в эту стену

не забить тебе гвоздя;

не тебе придти на смену

двухэтажному шатену...»

Но пятнадцать лет спустя

 

непогода, словно птица,

ворвалась в твоё окно.

Мокрый след на половице –

ты не знала, что случиться

может так. На полотно

 

простыней твоих три капли

упадут как три зерна.

Были силы, да иссякли.

В жизни раньше, чем в спектакле,

цепь сюжетная ясна.

 

В бубен ударяет туча,

прочищает голос гром.

А когда, сверкнув блескуче,

молния кивком гадючьим

в грудь ужалит окоём,

 

охнет небо как при пытке.

И проснусь я в тот же миг,

мокрый до последней нитки,

около твоей калитки –

там, где дождь меня застиг.

 

Судьба судьбы судьбе…

 

1.

 

Жизнь прожить – не поле перейти…

 

Пускай не мал, вставая с жизнью вровень,

но слишком слаб, чтоб поле перейти –

пошёл, да и увяз, пустил в нём корень

на середине своего пути.

Так, вырастая над сетчаткой улиц,

судьбою окормленная душа

не городской вечнокипящий улей,

а прочерк своего карандаша

 

повсюду узнает – надёжный тест

на сопричастность времени-пространству,

когда ты сотней незнакомых мест,

противовесом их непостоянству

вдруг узнаваем – голосом, лицом,

походкою. Всё это – верной вестью,

что ты уже способен быть истцом,

ответчиком, присяжным; всеми вместе

 

на том суде, где можно смежить век

как веки – до утра или до срока

тех дней, когда известье-оберег

тебе доставит на хвосте сорока.

Всего пять строк, но – поздно, не прочесть:

откажет зренье Дориана Грея...

Что жизнь? – Она была и снова есть.

Вот поле перейти куда сложнее.

 

2.

 

Луна напишет твой портрет

в ночном стекле, прошепчет: «Милый...»

Ты жил в мажоре тридцать лет,

а вот теперь не стало силы.

К лицу поднимется ладонь

и дважды щёлкнет зажигалкой –

большого города огонь

от искры вспыхнет и русалкой

бледноволосой обернёт

витрину, угол перекрёстка…

 

Ты слишком долго шёл вперед –

присядь. В кармане звякнет горстка

монет: чем легче в кошельке,

тем неизбежней поступь чуда.

Рука протянется к руке

из никогда и ниоткуда.

А наплывающая боль –

есть посланное телом слово

о том, как сладостна юдоль

прошедшего пути земного,

как дорог мир нескладный наш.

Но то короткая заминка –

судьбы чертёжный карандаш

стирает мягкая резинка…

А утром дворник пожилой,

участок обозрев с укором,

сметёт последний оттиск твой

с другим насыпавшимся сором.

 

3.

 

Чутьё тебя хранит от скверны,

не выдаст Бог, свинья не съест.

Столетний тополь откровенно

при встрече складывает крест

и бьёт челом. Не озадачит

тебя нежданный поворот

планет; небесный аппаратчик,

на смену встав под Новый год,

 

не прекратит в двенадцать спьяну

твой торопливый пульс, а чуть

его замедлит – так, для плана,

чтобы потом, когда-нибудь,

ещё не скинув жизни плащик,

на всех углах материка

ты подписал: «благодарящий –

благодающим на века…»

 

4.

 

Жечь слова и бросать в тишину

И. Шепель

 

Жечь слова, словно влажные спички,

и бросать из окна в тишину,

не давать передышки вину;

и судьбе, как знакомой певичке,

раз в полгода дарить пять гвоздик.

Целовать обе ручки, не чая

в ней души; каждый раз различая

в её смехе свой сдавленный крик.

 

5.

 

Тебе ли, легкому как мячик,

в конторе банковской копытцем

стучать чечётку? Мальчик- с-пальчик,

всю жизнь пытавшийся напиться

от трёх кормилиц. Не тебе

стать патриархом этих улиц,

добившись в патоке-борьбе,

чтобы услужливо прогнулись

 

не только гордые враги,

но и друзья: «Моё почтенье!..»

Тебе ли в Дантовы круги

заглядывать орлиным зреньем?

К чему такая злая честь?

Другое будет много выше –

остаться тем, какой ты есть;

вернуться тем, какой ты вышел.

 

6.

 

Идущий силою не оскудеет,

летящий с высотою совладает.

Ты чувствуешь, какой нам ветер веет,

какие злые псы нам в спину лают?

Поёт терновник, залитый по пояс

холодным светом; радуется рыба,

укрывшись океаном; в прошлом роясь,

не замечаешь блох. Земная глыба

летит вперёд через пространство-время.

А мы с тобою – словно два жокея,

ступнёй за край цепляющие стремя,

шепча: «Россия, Лета, Лорелея...»

 

7.

 

Дорогу отмерит идущий,

пространство покроет летящий.

Прошедший сквозь райские кущи

осилит и адские чащи.

Ты мог жить и дважды, и трижды –

однако сумел лишь однажды.

Судьбу об одном молил: лишь бы

достало упорства и жажды.

 

Тебе их достало – отныне,

свободный уже на две трети,

в полночном настое полыни

ты больше не чувствуешь смерти.

Она вместе с жизнью на убыль

идёт, если власть исчерпали

огонь, воды, медные трубы.

 

Закрученный против спирали,

ты ведаешь всё, что не знаешь.

Но знаешь: не надо бояться;

минут и веков не считаешь,

свой труд выдаёшь тунеядством.

Ты мог жить и дольше, и чаще,

но сделал свой выбор судьбою…

Искавший своё – да обрящет;

простится нашедший чужое.

 

8.

 

До месяца три километра,

а может быть – пять или семь.

Ты заполночь встанешь до ветра,

а будет иное совсем:

сорвёшься и – с Марьиной горки

копейкой покатишься вниз…

Но звёзды, как гвозди-«восьмёрки»

на четверть торчащие из

 

чернильной доски небосвода,

тебе зацепиться дадут.

Один раз прошепчешь: «свобода»,

и ночи последний редут

приветит тебя как родного

немецким промёрзлым штыком:

ты думал, что жизнь, это снова?

Но снова случится потом,

 

когда-нибудь после. Кто сказки

любил за хороший конец,

получит в награду не царский,

но и не терновый венец.

Напрасно ты шепчешь: «не мешкай,

покончи, яви свою власть...»

Тебе не орлом и не решкой –

тебе вообще не упасть!

 

9.

 

Потянет виноградом из окна,

и жёлтая оса скользнёт вдоль ветки;

столетняя кирпичная стена

подарит тень молоденькой соседке.

И ты спокойный, но ещё не старый,

на подоконник локоть положив,

уже не скажешь: «Мы могли быть парой»,

но улыбнёшься: «Слава Богу, жив...»

 

И это «жив» заполнит без остатка

сентябрьский день, дворовый виноград.

И жизнь к груди прижмётся – как тетрадка

со школьными стихами; наугад

её откроешь и прочтёшь две строчки.

Затем ещё, ещё и, сам не свой,

замрёшь в конце, где вместо чёрной точки

стоит тире с короткой запятой.

 

10.

 

Вечность жил – она длилась

тридцать пять. Этот срок –

свыше данная милость

или горький упрёк?

Половина? Две трети?

Оглянешься вокруг:

кто ещё на планете? –

Никого… Но испуг

 

не касается мысли,

не врезается в сон –

три по триста начисли,

а дальнейший резон

своего пребыванья

здесь домысливай сам:

то ли радость изгнанья,

то ли бред по углам

 

самым периферийным,

необжитым, глухим.

Кто в миру был серийным –

превращается в дым,

в дым отечества. Тем же,

кто был сборки ручной,

отпускается реже,

но с избытком: земной

 

воздух станет им светом

в измеренье другом.

Жизнь со смертью – дуплетом –

поразит их как сном.

 

11.

 

Затерянному среди всех веков,

откуда знать мне – кто я и откуда?

Звено какой цепочки, чей улов?

Кем выдана мне воплощенья ссуда?

Что должно делать здесь, не должно что?

Чем началось, чем кончится дыханье?

Как единица вырастает в сто –

через нули – так я, без пониманья

происходящего, врос в бытиё,

зубря одну единственную фразу:

«Спасибо друг, но это не моё…» –

которая не подвела ни разу.

 

12.

 

«Ну что, Судьба, тебе сказать –

семипудовая царица?

Хотелось журавля поймать,

а смотришь – в кулаке синица.

Да что синица – воробей,

стрекозка или просто муха...»

«А ты, любезный, не робей.

Попробуй заново, проруха

 

бывает раз, и два, и… Но

когда-нибудь моргнёт рулетка,

ударит шариком о дно –

и выскочит на свет отметка,

которую так долго ждал –

как чудо, милостыню, милость.

А дальше...». Дальше?.. Я б не стал

ждать дальше. Чтоб там не случилось.

 

13.

 

Уезжай, приятель. Уезжай.

В Чили уезжай или в Израиль.

На земле всегда найдётся край,

где твой брат тебе не скажет: «Авель,

здравствуй. Не хотел я этой встречи…»

Привыкай, приятель, уезжать.

Будешь жить, и брату станет легче,

что не надо грех на душу брать.

 

Уезжай, пускай тебя забудут.

В Мекку уезжай иль в Вифлеем.

Может, Мухаммеда встретишь, Будду,

Лао-Цзы. Или других совсем,

но похожих. Уезжай экспромтом,

наугад. Чего ещё ты ждешь?

Словно знаешь – и за горизонтом

для тебя всегда найдётся нож.

 

14.

 

Когда ты бирюзою окружён,

и киноварью, и смолой янтарной;

когда ладони первых в мире жён

к твоим губам подносятся попарно –

благодари судьбу, но не забудь,

что даты сверены, и жирный карандаш,

вдоль зодиака пролагая путь,

старательно обводит город ваш

тройным кружком. И оттого твой срок

зажат десятилетьем в клещи-грани,

как выжатый из апельсина сок,

застывший сладким столбиком в стакане.