Сергей Смирнов

Сергей Смирнов

Четвёртое измерение № 30 (162) от 21 октября 2010 г.

Подборка: Собиратель солнечных осколков

Поколение post-БГ

 

Поколение дворников и сторожей,

финансистов, юристов, поэтов, бомжей,

нет для нас ни границ, ни иных рубежей –

разлетелись по белому свету.

Где же всех вас, друзья, я теперь соберу?

Не «Вконтакте», не на «Одноклассниках.ру» –

вы устали играть с пустотою в игру,

вам тесны социальные сети!

 

В иностранном посольстве один, а другой

то рукой в облаках, то в могиле ногой,

ну, а третий золу ворошит кочергой,

ожидая явления чуда,

а четвёртый в столице кидает понты,

пятый, мастер пера, с красотою на «ты»,

а шестой всех развёл, как разводят мосты,

а седьмой принимаем повсюду.

 

Я бы мог продолжать, но к чему этот бред,

поколение «икс», поколение «зет»,

коль мы сами себе и вопрос и ответ,

заключённые и вертухаи.

Но однажды в ночи или рано с утра

мы припомним, что мы только искры костра

дорогих обретений и горьких утрат,

что на Божьем ветру полыхает!

 

Птичьи права

 

Птица имеет право вычислить ширь Днепра,

ведать силки и сети, знать, где сидит охотник.

Есть у неё в запасе несколько прочих прав:

жить на земле и в небе весело и вольготно.

 

Птица имеет право в осень покинуть дом,

клюв услаждать нектаром, петь по весне ноктюрны,

птица имеет право резать рассвет крылом,

вольно парить в зените, встав на ветров котурны.

 

Птица имеет право гнёзда с подругой вить –

и получить на взлёте горстку горячей дроби,

птица имеет право грудью свинец словить –

и воссиять над миром золотом высшей пробы.

 

Песенка аллигатора

 

Обжигая дрожащие пальцы,

докурю сигарету до фильтра,

буду слушать, как хмурое утро

наползает на город с востока,

как о рёбра колотится сердце

и гоняет горячие литры,

как скрежещут в часах шестерёнки,

тишину разрывая жестоко.

 

В шесть часов прохрипит репродуктор,

загудят старомодные лифты,

заскребёт по дороге лопата,

во дворе заведутся моторы.

Серый свет просочится сквозь шторы

к пальцам липнущей вязкою лимфой.

С добрым утром, страна дорогая!

С добрым утром, божественный город!

 

Не уснув – невозможно проснуться,

вот и снится всего понемножку:

Айболит в голубом вертолёте,

фрекен Бок в золотом пеньюаре,

а по улицам бродят медведи,

аллигатор терзает гармошку

и поёт, как бегут неуклюже

пешеходы по льду тротуаров.

 

Декабрьская бессонница

 

Фонарь за окном не даёт мне уснуть до полуночи:

страдаю, верчусь на постели, считаю до тысячи.

А ночи зимою такие морозные, лунные,

сугробы в ладони прохожих доверчиво тычутся.

 

И там, за окном, филигранью тончайшей опутаны,

кусты и деревья, ограды и медные всадники –

бессонниц моих постоянные верные спутники,

в больном обрамленье печали детали досадные.

 

Там чернь с серебром перемешаны в равной пропорции,

там гжель с хохломой на рассвете взрываются красками,

и этот пейзаж, что придуман последним пропойцею,

в усталой душе отзывается страшною сказкою.

 

Я встал и стою, упираясь горячим в холодное,

и счёт продолжаю, идя на девятую тысячу.

И стылый декабрь, бестолковое чадо, бесплодное,

ветрами, как розгами, гневно, безжалостно высечен.

 

Тридцать три оборота

 

Это шоу, конечно же, must go on,

чтоб порой вспоминать про свои семнадцать.

Мы когда-то ставили жизнь на кон,

значит, есть резон за неё цепляться.

 

Только шорох в кромешной ночи зловещ,

только отблеск в окне промелькнул и сгинул.

Неспокойная совесть – такая вещь,

что лишает покоя и горбит спину.

 

Но единственный зритель в райке не спит,

для него и стараемся, тянем время

и покорно сносим позор и стыд

на раздаче слонов и врученье премий.

 

А пластинка кружит – в который раз,

тридцать три оборота – и делать неча:

зацепилась игла за одну из фраз –

и go on повторяется бесконечно.

 

Баллада о старой берёзе

 

Пилили старую берёзу на Благовещенье, в апреле:

мол, накреняется опасно и по стволу бежит разлом.

О том высокое решенье всей жилкомхозовской артелью

скрепили подписью-печатью за полированным столом.

 

И ствол опутали цепями, потом подвесили на крючьях,

и автокран, гудя натужно, стрелу нацелил в облака,

и мерзко завизжали пилы, зубастые, с повадкой сучьей,

и груды розовых опилок легли безвольно по бокам.

 

А пень не знал, что он – обрубок, что он лишён ветвей и листьев,

он всё качал из почвы воду неделю, две и даже три.

А мимо проходили люди, несли сочувствие на лицах,

и внучка теребила бабку: «Берёзка плачет, посмотри!»

 

И вскоре пень в потёках сока похож стал на свечной огарок,

что еле светит, еле греет, что тлеет из последних сил,

и лужа животворной влаги прельстила голубей и галок

и стала местом водопоя и радости для малых сих.

 

Сверкают радужные капли, гудят берёзовые жилы,

и плачет пень, о чём не знает, и смертью попирает смерть,

пьяны от ярой браги птицы, и корни в недрах полуживы,

и жарит годовые кольца светила огненная медь.

 

Вечность

 

Он смотрит в окно. Перед взглядом привычно проходят

берёзовый пень, куст сирени, пустая скамейка,

собаки и люди, машины, явленья природы,

события прошлого, словно на съёмках римейка.

А в старых мехах тихо плещется терпкая влага,

и старое тело вмещает воскресшую душу.

Но он заскучал у скупого окна, бедолага,

и скуку его никому не под силу нарушить.

Он смотрит в окно на бесплодную прыть режиссёра,

как тот бестолково, нелепо танцует от печки.

Визжат тормоза, дико крутится серая свора.

Вот так и проходит постылая стылая вечность.

 

Дом, летящий в пространстве

 

Наш домик уютный летит в безвоздушном пространстве,

вот так – без руля и ветрил, без антенн и моторов,

по дивно украшенной длинной космической трассе,

среди астероидов, пыли, комет, метеоров.

 

Мы тихо сидим возле печки на старом диване

и кормим голодное пламя сухими дровами.

А ты всё не веришь и шепчешь: «Куда подевались

друзья и соседи? Мы раньше дружили домами».

 

А я отвечаю: «Ну, что ты. Спи, милая, поздно

ловить ускользающий мир, словно муху, руками.

Смотри-ка, в окне догорают последние звёзды,

как угли костра, что горел, не сгорая веками».

 

И дым из трубы, и на звёзды похожие искры

уносятся вдаль и, сливаясь, во тьме исчезают.

Наш домик летит, неизвестно, далёко ли, близко –

не ведаем мы, и никто никогда не узнает.

 

Я пледом укрою тебя и, покуда ты дремлешь,

пойду покурить на крыльцо и в молчанье глубоком

припомню соседей, друзей и родимую землю.

Я их позабыл – да напомнила ты ненароком.

 

Вышел месяц из тумана

 

Расплетаются ленты тумана

над печальной песчаной косой.

Месяц вытащил нож из кармана

и стоит на пороге босой,

на речном каменистом пороге,

и течёт между пальцев вода,

холодеют промокшие ноги,

зацепилась за куст борода.

Эти щёки, изрытые оспой,

этот стылый убийственный взгляд,

этот нож, зачарованный, острый,

мне по-прежнему спать не велят.

Он идёт по затонам, излукам,

по воде, не касаясь воды.

Сколько ужаса, боли и муки

в белых прядях его бороды!

И, по слову наивной считалки,

заплетая туманную нить,

мне играть с ним в опасные салки,

мне всю ночь до рассвета водить!

 

Лето в сиренево-жёлтых тонах

 

Цитата – это цикада.

Осип Мандельштам

                                                                   

Промчались дожди, словно конница,

прибили дорожную пыль,

и вечер в полях за околицей

росою цветы окропил.

Задёрнуты хляби небесные,

застёгнут на молнию гром,

и солнце окрестности пестует,

и ветер, свистя за окном,

прошёлся сиреневым ластиком

по тучам и жёлтой стерне.

Цикады цитируют классику –

цитаты звенят в тишине.

 

До Киева – и дальше

 

Дмитрию Ракотину

 

Сначала было слово. На бумаге.

Потом слова выстраивались в строки.

И мы, священнодействуя, как маги,

кроили карты и сдвигали сроки.  

Язык довёл до Киева – и дальше,

галопом по европам – и обратно.

В нём не было притворства или фальши,

и это обстоятельство отрадно.

Мы с головой ныряли в море драйва,

речами рек текли по синим жилам,

клонились в пояс трепетные травы

нам, этого пространства старожилам,

радетелям словес старорежимных,
рачителям компьютерного сленга.

Язык ведёт вперёд – за ним спешим мы,

и строки строф идут за нами следом.

 

Собиратель солнечных осколков

 

Упало солнце и разбилось... А я осколки собираю –

в витринах, окнах, листьях, лужах, на шумных улицах столиц.

Нет логотипа с копирайтом для крохотных фрагментов рая,

которыми украсил город небесный пристальный стилист.

 

А я осколки собираю, певец преданий и привычек:

вот среди зайчиков и птичек мелькнул огнём изящный барс.

Я составляю образ солнца без эвфемизмов и кавычек

из всех природных проявлений, что зафиксировал мой глаз.

 

Я возвращаю небу – солнце, я возвращаю птицам – голос,

я возвращаю зайцам – поле, а барсам – горную тропу,

чтоб солнце пролилось над миром, чтоб луч скользил скрипичным соло,

чтоб вёл, как поводырь незрячих, и направлял мою стопу.

 

Сияй, полдневное светило, сияй, расцвечивая тайны,

звучи заоблачным оркестром, играй в извечную игру!

Сияй, пока не вышло время, сияй и после, в овертайме...

А если завтра разобьёшься – тебя я снова соберу!

 

Граф Т. отправляется в Оптину пустынь...

(По мотивам романа Виктора Пелевина «t»)

 

Покойник по улицам гордо идёт,

Его постояльцы ведут под уздцы,

Он голосом трубным молитву поёт

И руки вздымает наверх.

Николай Заболоцкий, «Офорт»

 

Граф Т. отправляется в Оптину пустынь,

его постояльцы ведут под уздцы

и травят огнём, спорыньёю и дустом,

но в графе клокочет энергия ци.

Он видит в пути говорящую лошадь

и с мирной пейзанкой играет в любовь,

он стильно прикинут в клеши и калоши,

он хмурит в раздумье мохнатую бровь.

 

Граф Т. отправляется в Оптину пустынь

(куда и зачем, он не знает и сам),

в его бородище застряла капуста,

и мёд мирозданья течёт по усам.

Он видит в пути хитреца Ариэля,

(не группу, не демона, не порошок),

и так же привычно страдает с похмелья,

лелея культурологический шок.

 

Граф Т. отправляется в Оптину пустынь

(дойдёт ли туда или сгинет во мгле?)

Вся жизнь, как река от истока до устья,

лежит перед ним и бежит по земле.

Кончается сон, как обычно, некстати,

решай же вопрос, сущность разумом рой:

и кто же здесь автор, а кто же читатель,

и кто же здесь критик, а кто же герой?

 

Небо-копилка

 

Небо – копилка. Количество звёзд невозможно исчислить.

Брошены щедро на чёрное золото и серебро.

Скрип каблуков, и помимо – безмолвие. Странные мысли,

всё от безденежья. Черпай глазами чужое добро!

Звёзды – монеты, над коими время с пространством не властны.

Не покатаешь в ладонях тяжёлый и гладкий кругляш,

все эти марки, дублоны, экю, соверены, пиастры

ты не возьмёшь ни на понт, ни наскоком, ни на абордаж,

не разобьёшь купол неба и мелочь в карман не отсыплешь.

Слушай же звон мелодичный в бездонной безмолвной ночи,

всё для тебя, человече, алкающий зверь ненасытный:

слушай, считай, наслаждайся, завидуй, печалься, молчи!