Сергей Смирнов

Сергей Смирнов

Четвёртое измерение № 36 (204) от 21 декабря 2011 г.

Подборка: Афродита с веслом

(Античные мотивы)

 

Золотое руно облаков

 

Я с Язоном не плыл на «Арго»,

не сражался с кентаврами в битвах,

имена олимпийских богов

не шептал в повседневных молитвах.

 

Отчего же Эллада – жива,

Понт Эгейский у ног моих плещет,

и гудит на ветру тетива,

и стрела наконечником блещет?

 

Отчего я сегодня таков,

по естественной сути, не с виду?

Золотое руно облаков

добываю в небесной Колхиде.

 

Полигимния и Клио

 

У меня в шкафу есть «Нива»

за четырнадцатый год,

диски чёрного винила –

знаю их наперечёт.

 

Полигимния и Клио

часто у меня гостят,

их напев нетерпеливый,

как гудение в костях.

 

Пальцы шепчутся с бумагой,

опадает тонкий прах.

Нужно быть великим магом,

чтоб отринуть этот страх!

 

Не спеша кружит пластинка,

не спеша бежит игла,

и седая паутинка

светит миру из угла.

 

Наши войны, наши гимны

улетают, словно дым

из трубы под небом зимним –

и становятся былым.

 

 

Развивая Гераклита

 

Ты говоришь: всё изменяется.

Тебе я вторю: всё течёт.

И эта максима невнятная

известна всем наперечёт.

Избушка встанет к лесу передом,

и в ней никто тебе не рад,

и ты, бредущий топким берегом,

застынешь, как Иван-дурак.

 

Но всё, конечно же, изменится

через года или века,

и снова станет красной девицей

преклоннолетняя Яга.

Порою в лучшее не верится,

порою свет уходит в тень...

А жизнь и крутится и вертится,

как стриптизёрша на шесте!

 

Укус музы

 

Одного поцелуя, муза,

мне бывает довольно, чтоб

лень, сомненье и прочий «мусор»

отлетали, как жабы в топь.

 

То гневишься, а то жалеешь,

то играешь со мной в любовь.
До сих пор на плече лелею

след жемчужных твоих зубов.

 

А когда на рассвете синем

покидаешь укромный кров,

я шепчу дорогое имя –

и стихает шальная кровь.

 

Я совсем не хочу иную,

выпивая тебя до дна,

не злорадствую, не ревную:

вон нас сколько – а ты одна.

 

Нас немало, и мы в хитонах,

нас, быть может, под миллион.

Но не ждите проклятий, стонов,

упаси меня Аполлон!

 

Погостишь у других, проспишься

и вернёшься в святом огне,

и когтями парнасской птицы

исцарапаешь спину мне.

 

Yellow-blue bus

 

...и когда за тобою придёт жёлто-синий автобус,

заходи не спеша и садись у любого окна.

Ну, поехали! Боже, храни наши хронос и топос,

а по-русски сказать – наши местности и времена.

 

Ты ладонью согреешь холодные синие стёкла,

нарисуешь сердечко, пронзённое острой стрелой,

и наполнишь автобус дыханьем спокойным и тёплым,

и, не зная чему, улыбнёшься легко и светло.

 

Через две остановки войдёт она, сядет напротив,

теребя косметичку, привычно устало вздохнёт,

наведёт красоту и устроится вполоборота.

Повстречаются взгляды, и медленно тронется лёд.

 

И кондуктор серьёзный, проверив багаж и билеты,

расчехлит свой колчан и усядется в дальнем углу,

пожелает удачи в пути и украдкой при этом

за кленовое древко потянет на волю стрелу.

 

Снежная баба Галатея

 

Тебя я вылепил из снега

себе под стать.

В твоих очах такая нега –

ни лечь, ни встать.

 

В твоих речах такая вера

в триумф добра,

что умерла, по крайней мере,

ещё вчера.

 

В твоих делах такая сила,

такой напор.

Ты, словно солнце, осветила

мой тёмный двор.

 

Тебя назвал бы без печали

своей навек...

Но тает, тает под лучами

непрочный снег.

 

 

Афродита с веслом

 

Я не стал твоим принцем на белом коне,

я капризы твои исполнял не вполне,

но когда нас качало на шалой волне –

ты кричала – извне, а звучало – во мне.

 

Нас качало к причалу во время штормов.

Но причина печали – не в смене домов:

я об этом прочёл в сотне мудрых томов,

я об этом услышал в раскатах громов.

 

Обеспеченный тыл – волнорез, волнолом.

Обесточенный пыл вновь искрит – поделом!

И встаёт из волны Афродита с веслом,

и стреноженный конь бьёт по крыше крылом!

 

Отказ от эпоса

 

С пурпурными перстами встала Эос.

Быт вырос до размеров бытия.

История любви сложилась в эпос,

где главные герои – ты и я,

где боги обитают в эмпиреях

над скудной географией квартир,

где шторы парусами в окнах реют,

как будто приглашая в дивный мир.

 

Там лёгкие ладьи по воле ветра

утюжат глади Понта, и война

за Трою не окончена, и Федра

пока ещё примерная жена.

Но слаб язык, чтоб выразить такое,

но вял рассудок, древним не в пример,

а потому оставь меня в покое,

не искушай моей души, Гомер!

 

Бог из машины

 

Тихонько спиваются наши мужчины,

и женщины плачут над глупым романом.

Наш храм – из картона, наш бог – из машины,

на сцене – комедия Аристофана.

 

Под брызги слюны и семейные дрязги

послушно играем нелепые роли,

безропотно носим постыдные маски:

жена-истеричка и муж-алкоголик.

 

Приемлем данайцев, дары приносящих,

питаем друг друга плодами раздора,

чураемся нищих и гоним просящих,

и мир созерцаем сквозь дырку в заборе.

 

Но тот, из машины, напрасно смеётся,

и шутки над нами кончаются плохо:

ведь храм загорится и бог разобьётся,

и рухнут на сцену канаты и блоки!

 

Бог, титан и орёл

 

Гордый горный орёл, что клевал Прометееву печень,

совершив экзекуторский труд, возвращался домой,

а титан повисал на цепях, изнурён, изувечен:

он сражался с богами, он вёл обречённый свой бой.

 

Поникала глава, закрывались тяжёлые веки.

Но и в мутных кошмарах, гордыней своей уязвлён,

раз за разом дарил олимпийский огонь человекам,

вопреки высшей воле и строгим запретам назло.

 

Гордый Зевс на престоле, божественной власти исполнен,

всё метал гром и молнии в бедных никчёмных людей,

гнал пожар по лесам, и по морю – смертельные волны,

чтобы помнили все, как наказан был дерзкий злодей.

 

И покуда встаёт воспалённая гордость на гордость,

и сшибаются в схватке кровавой покатые лбы,

и выходят в поход оголтелые дикие орды,

бог, титан и орёл – ипостаси единой судьбы.

 

Список кораблей

 

Я список кораблей прочёл всего на треть.

Когда ж его прочту хотя б до середины?

А я уже успел изрядно постареть:

морщины на челе и на висках седины.

 

Но что мне до седых преданий старины,

но что до Трои мне и что мне до ахейцев?

Военные дела неведомой страны

без всяческих причин колотятся под сердцем.

 

На «клаве» настучал продвинутый Гомер

секретный древний план и объяснил на пальцах

тактический манёвр, дал доблести пример.

Прочту и файл сотру – врагу чтоб не достался.

 

На песчаной отмели

 

Здесь играло волной подсознание,

намывая на берег песчаный

неуёмных фантазий создания

и секреты, и страшные тайны,

и альбомы в обложке велюровой,

и потёртые старые книжки

про мальчишку с густой шевелюрою,

про знакомого с детства мальчишку.

 

Я когда-то легко их отыскивал,

знал на память заветное слово,

и на утлой лодчонке неистово

уплывал в океаны былого.

Там встречал я усталую женщину

и от солнца горячие камни...

Но любые приметы ушедшего

вымел цербер-прибой языками.

 

И рассохлись борта несмолёные,

и видны сквозь тумана прорехи

то залив со слезою солёною,

то затон беззаботного смеха,   

из которых когда-то мы отпили.

В час урочный ночного прилива

я хожу по заброшенной отмели

и добычу ищу терпеливо.

 

Никто

 

Бьётся жилка на левом виске,

свищет воздух из лёгких натужно.

Одиссей в бесприютной тоске,

по маршруту привычному кружит

в драном рубище с тощей сумой

и униженно роется в урнах.

И уже не вернуться домой...

Дайте света и воздуха! Дурно!

 

И в дурдоме в руках у врачей,

и в ногах у громил-санитаров,

днём и ночью – никто и ничей,

и больной, и голодный, и старый –

он не нужен уже никому.

И зачем подниматься в атаку?

Он меняет суму на тюрьму...

И его не дождётся Итака!

 

Античный ливень

 

Этот ливень имеет навязчивый привкус железа

(он напомнил мне вдруг о прокушенной в детстве губе),

он вонзается в землю подобьем зазубренных лезвий,

и гудит, и гремит, и ревёт водосточной трубе.

 

Этот город, поникший, размокший, поплывший,

упакован прилежно в плащи, целлофан и зонты.

В лабиринте домов, под цветущею розовым вишней,

медсестра Ариадна мотает тумана бинты.

 

В этих отблесках виден отчётливый призрак Ареса,

кулаками громов крепко стиснули неба виски,

и пробита десятками стрел дождевая завеса,

продырявлено небо, порублен простор на куски.

 

Так ликуйте, титаны и боги, гремите мечами.

Жаль, что я наблюдатель сторонний на этой войне...

Но в конце бурной битвы, как в детстве, как в самом начале,

мой кораблик бумажный запляшет на пенной волне.

 

Новый Харон

 

Хоронят Харона. Пылает ладья.

Огонь отражается в Стиксе,

лениво всплывая из небытия,

где мрак, словно челюсти, стиснут.

 

Но только не примут его берега,

глухие к страданью и боли.

Усталое тело уносит река

с последним заветным оболом.

 

Что было, то было, быльём поросло,

и травы по-своему правы.

И новые руки сжимают весло,

и снова легка переправа.

 

 

Полдень

 

Не играйте в полдень на свирели –

разбудите Пана.

Греческая поговорка

 

Густой горячий полдень пал на землю.

Мохнатый Пан уснул под сенью ив.

Ручей едва журчит и роща дремлет,

на время шелест листьев затаив.

Тягучий воздух липнет бурым мёдом,

в нём вязнет всё: и души, и тела,

и птицы, утомлённые полётом,

и небеса, спалённые дотла,

и пастухи, убравшие свирели

и севшие у медленной воды,

где струи, словно в бронзовой купели,

полощут пряди рыжей бороды.