Сергей Попов

Сергей Попов

Четвёртое измерение № 33 (345) от 21 ноября 2015 г.

Подборка: Размеры бедствия

* * *

 

Летний свет на трещины тороват –

лёгкой тени зубчатые края

разрезают грянувший виноград,

и дробится гроздьев его струя.

 

На десятки брызг – раскардаш листвы,

жёлтых ягод, жил, кривизны лозы.

И размеры бедствия таковы,

что оно огромней любой слезы.

 

И восторг, и ужас бессильны там,

где разъятья света ветвится ток,

зной бушует, плещется птичий гам,

выкипает воздуха кипяток.

 

Прогорает день до глазного дна,

в толще мякоти будущему вину

вся изнанка ночи уже видна

грозовым размером во всю страну.

 

* * *

 

Картофель на стол подаёт квартирантка.

Не правда ли, слишком кусаются цены?

Но прежде – о хокку,

                     а после – о танка.

Конфузливый выговор.

Короткие сцены.

Ведь их неспроста приберёг напоследок

Окраинный день в затянувшемся действе

Смурного театрика марионеток,

Сулящего сказку с оскоминой вместе.

 

По частному сектору стелется лето

И силится не оставаться за скобкой

Непреодолимого сходства предмета

С ветвящейся тенью и дудочкой робкой.

 

Ах, как безошибочно август угадан!

Хотя ещё только июнь на излёте.

Но дело не в гордом дыханье на ладан,

А в странном прощанье на праздничной ноте,

 

В какой-то причудливой дальней усмешке

По лёгкой касательной к соединенью

Приманки романа, поста сладкоежки,

Просторного чтения, близкого к пенью.

 

На запах забвенья,

подгнившей террасы,

Невольной аскезы,

                     вольготной теплыни

Летят, оставляя небесные трассы,

Раскосые призраки, званные ныне.

 

Листва распласталась в стекольном овале

Узорчатой рамы с облупленным лаком.

Зелёным отливом струится аварэ

По грудам газет и хозяйственным бакам.

 

А голос над книгою выше и глуше.

А строки окутаны воздухом спёртым

И речитативом усадебной глуши

В тугой унисон с лебедой и апортом.

 

И кроны заходятся сабельным блеском

На пухлом бедре накренившейся тучи.

В цитатной волне и молчании веском

Блаженно купается пламень летучий.

 

То прянет,

то вынырнет в матовом блике,

Не жалуя смерть

                     и о жизни не горясь,

Как будто безоблачно равновелики

Упругий побег, обожанье и голос.

 

И всюду соседствуют соль воплощенья

И уксус ухода, разбавленный светом,

Как будто бессрочный залог возвращенья

До первого зова покоится в этом.

 

* * *

 

заморочки нездешнего рода

за внезапной чертой маеты

над разливом закатного йода

громоздятся речные мосты

 

отороченный лиственной рябью

неизвестен и жуток маршрут

и подошвы дорогу ухабью

как огниво без устали трут

 

дабы вытрудить искру вдобавок

вопреки укоризне зари

и прибыток на крайней из лавок

раздувать и баюкать внутри

 

обрывать заскорузлые узы

зыбкой яви с уловками слов

многоточия а не союзы

вызволять из медвежьих углов

 

перещёлки невидимых тварей

перебивки развилок и круч

перегорклый рассыпчатый карий

точно запертый кем-то на ключ

 

тесный воздух горючего лета

присный ворох колючих теней

светляковую сыпь до рассвета

осыпь чёрного йода над ней

 

* * *

 

В крапчатом небе ночном миллион прорех –

если взобраться по спущенному лучу –

то позабудешь в чаще лесной орех,

во поле ветер и во дворце парчу.

 

Через дырявый купол отвалишь вон –

в поле пульсаров и роковых комет,

гумус чащобный, листвы захолустной звон,

не посвящая в претензий своих предмет.

 

Вкрадчивый свет свинцовый, дворцовый переворот,

прежнего царства разъятие и чума.

Нужно сполна вкусить от земных щедрот,

чтоб не болеть за напрасный подзол ума.

 

Не разжимать фаланги, и глядя вниз,

под языком орешек тщеты катать,

несколько выше предполагая приз –

детского зрения звёздную благодать.

 

* * *

 

Ужин дачный на участке у межи.

Светляки, клубника, россказни, ежи.

 

Тени лиственной стирающийся край.

В города перед компотом поиграй.

 

Поплывут средь порыжевших низких крыш

Прага, Вена, Филадельфия, Париж

 

к неисправной водокачке в сосняке,

к запоздавшей электричке за мостом.

 

Пух по ветру, паутина по щеке,

свет по веткам в угасании косом.

 

И под дедовское чтение газет

от каникул и ещё один денёк

отступает за веранду, за клозет

и в костёрный превращается дымок.

 

Мировые точит зубы капитал.

Всласть военщина ослушников щемит.

Тот борзел, тот напряжённость нагнетал,

потому как проститутка и наймит.

 

Как дымит, как изгаляется сушняк

пеплом высветлить темнеющий июнь.

 

Усмань, Масловка, Маклок, Коротояк.

Покатай во рту согласные да сплюнь.

 

Сырость ранняя с подлесковым душком.

Это облако садится на сады.

 

Смеряй улицы заросшие пешком

от крылечка до протухшей до воды,

 

до сторожки, да смотри не забывай

дальних весей, мнимых далей имена,

чтобы будущий баян или абай

сбацал песню про такие времена,

 

где обрывки подростковой болтовни

выдавали карту завтрашнего дня

и отеческие тщетные огни

нас от завтра берегли как от огня.

 

* * *

 

Вот и вишен почти не осталось

в детской миске, где стёрлась эмаль.

Не спеши, пораскушивай малость –

уж на что, а на это не жаль

 

в наползающих сумерках жизни,

допоздна шелестящей в саду.

Соком вымажись, мякотью брызни,

в темноту оступись на ходу.

 

Острый воздух разгара сезона

как дразнилка дрожит на губах.

Если помнишь: «Держи фармазона,

шито-крыто, бабах-карабах».

 

И бессмысленным счастьем пострела,

обожателя абракадабр –

чёрной ягоды спелое тело,

юной ночи нечаянный дар.

 

И по дну оголённому шаря,

на подушечки пальцев дыша,

улыбнётся прощально и шало –

дескать, вишня была хороша,

 

пустяки, что не выдался случай

задержаться на этом пиру

с темной радостью, сладостью жгучей,

чутким сном в грозовую жару.

 

* * *

 

Сад прорастает плоть и кровь

тех, кто в комплоте

с истекшим. Брови не суровь –

лихой пехоте

солдатиков и пауков

быльё что былки.

Миропорядок бестолков –

лишь боль в затылке.

Твои летучие лета

на склоне лета –

прикорневая суета

и сигарета.

В горниле августа и над

окрестной комой

столпотворение монад,

рой насекомый.

Всего того, что истекло

сплошные блёстки.

Воспламенённое стекло,

развал извёстки.

Развоплощений чехарда,

песка причуда –

сухое русло в никуда

из ниоткуда.

 

* * *

 

Чёрные бордовые разводы.

У моста речные теплоходы.

Августа последние часы.

Новостроек выморок фонарный

на крови языческой, янтарной

водоёма средней полосы.

 

В западне прибрежного заката

отражений злая стекловата

от финифти нефти на плаву

яростно карябает по нёбу,

укоряя душу и утробу

тем, что умираю и живу.

 

Корабельный крик похож на птичий –

или это равенство обличий

на предельном выделе тепла.

Длинноклювых кранов развороты.

Встречных чаек гибельные ноты.

Осени небесная зола.

 

Резво разоряется из рубки

про ветра побед и еврокубки

радио в казённом кураже.

И сигналит фара носовая,

что темна волна голосовая –

заповедны высверки уже.

 

Что словам не писаны значенья,

что сердцам опасны попеченья –

всё в крови над крапчатой волной.

Всё острей и ярче сигарета,

всё трудней видны от парапета

масло света, дёготь водяной.

 

* * *

 

Вдаль вытягивается, её позвонки

по теченью вдоль тростником хрустят –

ночи сладко на берегах реки,

всей в подпалинах с головы до пят.

 

Сны прошиты зеленью светляков,

звёздной пылью, крапинами воды –

явь сквозит везде, и расклад таков,

что резвится праздник на все лады.

 

От сетчатки чёрным отсечены

склонов грязь и водоворотов муть –

в том ничьей оплечь никакой вины,

что в денёк истекший не заглянуть.

 

Сладость в том, что не разглядеть до дна

всех ветвей и листьев подводных бед:

лишь она и есть – коль одна видна –

темнота, где яро играет свет.

 

Блёсткой рыбой – пламя во чреве тьмы –

днём с огнём не сыщешь такой игры –

от сумы не мыкайся до тюрьмы,

а любуйся блёстками до поры.

 

Так виват пучина и полночь над!

Ведь едва рассвет – ни огней, ни звёзд –

лишь всевидения патронат

в ловле скользкой судьбы за хвост.

 

* * *

 

Он приговаривает: «Ерунда».

И расцветает над ним звезда,

зыбкая как вода.

 

«Всё, – сообщает он, – ничего.

За исключением одного –

страшно всего.

 

Зыбкой звезды в кочевой ночи.

Двери, где стопорятся ключи.

Сна, что ищи-свищи.

 

Право, причина не знаю где –

будто ключи глубоко в воде –

отблески их везде».

 

Звёздная пыль в никуда спешит,

словно теченье судьбу решит.

Временем свет прошит.

 

Выйдешь во двор – и над крышей рябь.

Чёрным – под крышей его окно.

Перекури, воротник ослабь –

если решения не дано.

 

Побестолковься в пустых дворах,

чтоб рассмешил ширпотребный страх

вдрызг на семи ветрах.

 

И укротила вода свой бег

там, где гнездится подзвёздный смех.

И не грозит ночлег.

 

На ерунду не держи души –

что её без толку кантовать.

Вещи безвременья хороши:

лавка сподручнее, чем кровать.

 

* * *

 

Как ни горяч ночной Арей

пространства множить именные,

день поджидает у дверей

и в дали целится иные.

 

Его прицел объемлет враз

моря, предгорья и пустыни

без искажений и прикрас,

преобладающих доныне.

 

Вольготно прелести и лжи

за гранью зрения таиться,

и световые рубежи –

одна отрада очевидца.

 

Что за божественная блажь –

канун оптического чуда,

когда всеобщий раскардаш

восходит в плоть из ниоткуда!

 

Пусть всё идёт не по уму –

ничем не вылечит Асклепий

ни этот свет, ни эту тьму

от их сквозных великолепий.

 

* * *

 

Небо расслоилось на созвездья

и пернатой касты мелюзгу.

Грозовые сумерки возмездья

на летейском грянули лугу.

 

За привычку стебли без разбору

плющить башмаками на свету,

по садам заречья в эту пору

не распознавая темноту.

 

Речи нет о светопродолженье

в окруженье вытоптанных трав,

где ведут проплешины саженьи

к берегам харонских переправ.

 

Но и здесь вода упрямо множит

звёздной мги расклад над головой,

и ничто безбрежным быть не может

кроме птичьей речи круговой.

 

* * *

 

Всуе листы мараю, гусей дразню.

И дождевую люблю на стекле мазню.

 

Кормом скупым поощряю куриный ум.

И выхожу размяться в сумерках наобум.

 

И ходоку в этот час не важны глаза.

Но чудесны птичьи в зарослях голоса.

 

О нелюбви поют, о коварстве, о страшных снах

и – как всегда – тридевятом царстве – увы и ах.

 

Где вы, озёра слёз, русалки по берегам?

Сладко ль живётся бабам – кругом ягам?

 

То тебе рытвина, то полено – как во щи кур –

в липкую по колено уходишь, хмур.

 

То есть кромешно ясен, всяких лишён химер.

В чей не наступишь след – всё одно попадёшь в размер.

 

Разницу грязь по любому сведёт на нет –

свой ли, чужой исчезает мгновенно след.

 

Свет выгорает, множится только звук

ярых страстей ли, брачных несметных мук,

 

перистой разноголосицы, траченной чепухи.

В области переносицы давят башку грехи.

 

Но на сорочьем – галочьем кличут слепца навзрыд –

точно в ночном русалочьем пламень прощенья скрыт.

 

* * *

 

Чёрный день намерением прошит

всё расставить враз по своим местам.

Ничего успение не решит –

всё одна морока и здесь, и там.

 

То есть пляшет розно и там, и здесь

робкий отсвет пламени, розоват.

И летейский берег обёрнут весь

в бесконечный кажущийся закат.

 

Угасанье мнимо – предел огня

недоступен зрению ничьему.

И ясней счастливцу день от дня,

что река не перетечёт во тьму.

 

Что негоже правду искать в тени,

что похоже счастье и есть в тщете

измерять земные труды и дни

трассировкой бликов по темноте.