Сергей Попов

Сергей Попов

Четвёртое измерение № 3 (531) от 21 января 2021 г.

Подборка: Подводные стебли

* * *

 

Нас веселила сила ветра –

ныряли яблоня и верба

в его предмайскую волну –

хоть и угадывалось верно,

что саду следовать ко дну.

 

От наливной древесной стали

сквозь время ветви прорастали,

и стыла робкая листва.

И мы прикидывали – та ли,

что и в безвременье жива.

 

Садилась пена дождевая,

до верных слов не доживая,

и без усилия со дна

была вся божья душевая

до сит отчётливо видна.

 

Нам открывалось их устройство

и вишни вымокшей геройство,

и вышней страсти правота.

И было нам куда как просто

принять, что истина проста.

 

Как наши зряшные уроки,

как жизней выжатые сроки,

листвы юннатовской вода –

шум легкомысленной мороки,

ушедшей в землю без труда.

 

* * *

 

 

Шум  в Первомайском драного шапито

перекрывает ропот широких крон.

Пуля за пулей идёт в молоко, в ничто,

шатким животным не нанося урон.

 

Пенятся листья как пиво окрест ларька,

лезут по форточкам ближних к нему квартир.

Жизнь студиозуса, как ни крути, горька –

разве что цирк, шалманчик да старый тир.

 

Сад оголтелых, но колдовских причуд,

майских претензий выдюжить диамат –

там лишь хвостисту истому по плечу

определить, в чём соль и кто виноват.

 

Впрочем, ему и прочее нипочём –

всё веселуха перцу,  всё до и по –

даром, что предки поедом – стань врачом.

Или завидней гайки крутить в депо?

 

Чопорный Гегель, яростный Фейербах

машут Асклепию из-за своих словес,

чтобы гороховый нежился на бобах

шут с чумовой воздушкой наперевес.

 

Чтобы кабан по проволоке скользил,

чтобы ковёрный пьяную тёр слезу,

чтоб и впустую не убывало сил

вышнему шуму радоваться внизу.

 

* * *

 

Где оформляется весёлый формалин

в черты медички у вечернего окна,

мерцает уголь мертвеца, неутолим,

чтоб тень и здесь была длиной наделена.

 

Блефует лампа над коробкою конфет

и пухлым атласом с устройством рук и ног,

чтоб нежил головы токсический эффект

и оживлял давно почившего как мог.

 

Фосфоресцируют косые живота

у перепутий препарированных жил,

чтоб синим пламенем горела нищета

и бог на бедность обольщенье одолжил.

 

По этой чёрной развороченной руке

блажному цинику грешно не погадать,

как он прошествует с подругой налегке

до той страны, где мнятся тишь и благодать.

 

Но даже фильм про анатомию любви

в слезоточивом пересказе не суметь

ему представить ясноглазой визави,

поскольку между – обязательная смерть.

 

Лишь сквозь неё, лукавотелую, одну

и проступает ослепительный зачёт –

ведь если тень имеет форму и длину,

то время праха только завтра потечёт.

 

И загустеет формалиновая мгла,

и опустеет взгляд товарки у двери,

что без ошибки выбрать сладости могла –

поди о горьком только с ней заговори.

 

* * *

 

Когда мороз трескуч как мадригал

чумазой ночи северной промзоны,

перед глазами мечется кагал

жильцов забвенья, где свои законы.

 

Там глаз зазря не кажут сквозь дымы,

там кроют власть и тешатся махрою,

хлебнув и от сумы, и от тюрьмы,

как подобает здешнему герою.

 

Стоит слеза как в цехе конденсат.

Гуляют сны, не смея притулиться.

Всё это было много лет назад,

и оттого ускальзывают лица.

 

И лишь мороз во славу пустоте

берёт самозабвенные регистры –

температуры и поныне те…

Броня крепка, и танки наши быстры!

 

* * *

 

печать печальников громила

для форсу и проформы для

и тусовались у кормила

ушами чутко шевеля

 

и чем смешней тем было хуже

и все в округе только за

призыв спасите наши уши

а также глотки и глаза

 

но шило-мыло волны шума

и на исходе редких сил

редактор вздрагивал угрюмо

и стопку к пасти подносил

 

печаль молчальников долбала

мочаля чуткие сердца

и ежегодно было мало

народу хлопка и сырца

 

и чем смурней тем было ближе

ушами хлопать в никуда

вострить засиженные лыжи

желать всеобщего суда

 

и поднимаясь ежечасно

из-за накрытого стола

дурить что всё кругом напрасно

дуреть от водки и тепла

 

печаль печатников душила

но в духоте дурной души

лишь мыло прошлое да шило

одни навеки барыши

 

* * *

 

Клочья афиши – Кузьмин, Серов –

по ветру в пух и прах.

Ночь неразборчива, день суров –

хмель на семи ветрах.

 

Семь перестроечных лет и зим,

яростный карапет,

прыгал Газманов, неотразим,

в одурь былых побед.

 

Позднесоветский подсевший пыл,

песенный шум и гам.

Кто же мёд-пиво тогда не пил,

чаш не швырял к ногам?

 

Как ту закваску ни понимай,

как ни суровь нутро,

ласковый опровергает май,

что дурковать старо.

 

Необоримый щенячий зуд,

шалая жизнь вразнос

подстерегают и там, и тут

средь маеты до слёз.

 

В позднем такси задрожит оплечь

«Дым сигарет с менто…»

Важно ли нынче, о чём там речь,

если кругом темно.

 

Цепкий мотивчик возьмёт своё,

перевернёт вверх дном

всю небывальщину и быльё

в проигрыше одном.

 

Что это было, к чему свелись

все эти до и си,

если до дрожи беззвучна высь

ночи всея Руси?

 

* * *

 

Вечер пробирается по крышам,

занавески в окнах теребя.

В августе под небом тёмно-рыжим

сладко ожидание дождя.

 

На пороге нового ненастья

не взыщи за старые грехи –

в тишине окраинного счастья

поминать былое не с руки.

 

Положи антоновки в тарелку,

чтоб молчанье наше превозмочь.

Будем нынче слушать перестрелку

яблок, обрывающихся в ночь.

 

Лобовые частые удары.

Голубые молнии вдали.

Ах, какие тары-растабары

мы б с тобою за полночь вели!

 

Дабы миром всё срослось к рассвету

и не ныли битые бока

у плодов, тревожащих планету

мокрых трав и грязного песка.

 

Чтоб разряды прожитой тревоги

не дошли сквозь дождь и темноту.

Чтобы мы запомнились в итоге

на промытом временем свету.

 

* * *

 

Вдоль всю излазил и поперёк.

С кем не братался? Кого не клял?

Чай не кончается, чифирёк,

хоть и казалось, что чайник мал.

 

Всё подливаешь – а он горяч,

иссиня-бурый до черноты.

Сколько дымилось дурных удач

в сказках, куда сожжены мосты?

 

Сколько потом допотопных бед

в былях, куда хоть сейчас кати…

Но если стукнет сто лет в обед –

с прежними днями не по пути.

 

Нужно с заваркою колдовать,

чудные свойства её блюсти.

В десять проследовать на кровать,

а задремать как всегда к шести.

 

День прибывает, свисток поёт

песню про тронутого сурка.

Сызнова терпок рассветный йод.

А сокрушался – что коротка…

 

* * *

 

Пока на оставшихся омах

последних

настольные лампы горят –

лета минусуют знакомых,

лишь в сплетнях

все сызнова живы подряд.

 

Мои возжелатели жизни

бессменной

в исчёрканных черновиках

на выцветших весях отчизны

безмерной

в один обращаются прах.

 

И дела подзолу, дитяти

успенья –

сжимал ли блажное стило,

секиры дурной рукоять – и

опять песнопенья

по тем, кому в том повезло.

 

Из всех оконечностей счастья

без спросу

вы облюбовали одну.

И время ломая на части,

к откосу

пришли заглянуть в глубину.

 

Там солнце идёт по теченью

и сбоку

подводные стебли густы.

И не сдобровать заточенью

в эпоху –

огромен огонь с высоты.