Сергей Петров

Сергей Петров

Ты смесь из снега, льда, и неба, и 
     заката, 
отравленная высотой лазурь. 
По каменным хребтам стучит арба арата, 
где зорь разлита розовая дурь. 
Ах, эта вышина и бездна нежилая, 
где можно медленно сходить с ума! 
Перед тобой разверзлась Himalaya – 
страна, где блещет вечная зима. 
Но все в тенях, как будто неживые, 
стоят тибетские костры сторожевые 
и охраняют в Божью Землю вход. 
Мохнатый бродит возле скал народ. 
Не шелохнется каменная масса, 
и из скупой земли не бьет родник, 
и говорит скуластый проводник: 
«Монастыри и храмы – это Хласа». 
А на большом снегу стоят, как знаки, 
как иероглифы диковинные, яки. 
Они стоят горбатою стеной, 
рогатой и лохмато-шерстяной. 
Они жируют мирно и легко, 
несут тяжелое, по пуду, молоко. 
А при вратах буддического храма, 
разодранный, как Божья монодрама, 
огромный, сизо-черный, словно яма, 
сидит разинутый бог смерти Яма 
и лижет брюхо красным языком. 
С такою темной сказкой я знаком, 
и пахнут свечи сладкой панихидой, 
и я стою в куреньи ста свечей. 
И молча я молюсь: Эх, Боже мой! Не 
     выдай 
меня великой ямине вещей. 
На ярых высях, в стороне от бед, 
у хриплой смерти на крутом пороге, 
разламывая горные отроги, 
и на сползающей Бог весть куда дороге 
стоит жемчужным чучелом Тибет. 
И в Ведах его веденье сокрыто, 
во шлоках заклинательных санскрита. 
Бегом от жара в горы скачут льдины, 
снега сухие порохом шуршат, 
от чистой белизны недвижимы вершины, 
и в них сквозит душа Упанишад, 
когда таинственно бормочет ум: 
ом мани падме хум, 
ом мани падме хум. 
А ламы лысы, и сам Будда пас их – 
отары в желтых или красных рясах. 
Бесчисленно в стадах монгольских 
     приращенье. 
Спит в Петербурге Азия твоя, 
о позлащенное коловращенье 
с пугливой ланью бытия. 
Ом мани падме хум – бормочет стадо 
и смотрит в небо угловатым лбом. 
Открыто, словно в грозный храм ограда, 
бессмысленное слово ом. 
Что наша жизнь? Не ячья, не коровья, 
а человечья? И тибетский врач 
мне говорит и врет в ответ: Не плачь! 
Противу смерти есть запас здоровья. 
Здоровье в нас – как личной смерти 
     завязь, 
и мы живем, самим себе не нравясь, 
и говорим надгробные слова, 
и криком врач протыкивает завесь: 
– Что? Крыса там? Бьюсь об заклад, 
     мертва! 
Да кто же сдох? Мышонок или я? 
– Течет Нева простором нелюдским. 
По Петербургу Азия моя 
проходит бастионом Щербатским, 
с лицом бурхана, долу не клонясь, 
как брахман в шубе или русский князь. 
А петербургская зима поет 
по-блоковски и по-кабацки, 
и бастион мне лапу подает 
по-княжески и просто по-щербатски. 
И я когда-то честью дорожил – 
нет, не монашеской, а всероссийской! – 
и я когда-то как отшельник жил 
поблизости от храмины буддийской. 
И вспоминается мне невзначай: 
пугливый, словно в зоопарке лама, 
в Дарджиллинге сосет душистый чай, 
как гость и пленник, Далай-лама. 
Средь строгих бриттов тяжелы ему 
монашеские нудные оковы, 
и приглашает в Хласу потому 
размашистого князя Щербатского. 
А лань – как лама, в круге бытия 
беспомощно-смиренная мадонна. 
И в Петербурге Азия моя 
и в золоте, и в камне, и бездонна. 
И не грущу я о своих потерях, 
пусть я в годах и пусть мой груз велик. 
Я, как дубовый древлерусский Рерих, 
подъемлю в горы свой мордовский лик. 
И шерпы над вершиной вознеслися 
и заперли последние слова: 
Россия, Азия, не мышь, не крыса, 
но тварь животная и всё еще жива. 
И в челюсти зажав, как бы бессмертья 
     кара, 
меня жует, и душит, и трясет 
глубь ледяная Гауризанкара 
со стужей – стражею космических высот. 
Я ханский внучек, маленький малай я, 
обличий мне не надобно иных. 
И дыбится судьбою Himalaya. 
Жизнь – как скопленье пауз ледяных. 
  
          1982


Популярные стихи

Вероника Тушнова
Вероника Тушнова «Так было, так будет»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Белые и черные халаты»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Чудо»
Вероника Тушнова
Вероника Тушнова «Ну, пожалуйста, пожалуйста»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «За тобой через года»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «Лагуна»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «От окраины к центру»