Сергей Петров

Сергей Петров

(Часть первая) 
Господь меня кривиться умудрил 
и вышвырнул на растерзанье музам... 
Как серый вечер, старый гамадрил 
идет домой с портфелем и арбузом. 
Киноцефалия! Большой сырой сарай, 
ты – слезный край платка, ты – латка к 
     ране... 
Афишкин голос и мартышкин рай, 
банальные бананы на экране. 
Академично пальмы шелестят, 
и, раздвигая нервные лианы, 
купальниками алыми блестят 
лиловогубые дианы. 
Библейский вечер с долгой бородой, 
с хвостом в руке сопит в усы: 
     «Осанна!», 
увидев, что у зорьки молодой, 
открывши кран, экранится Сусанна. 
Заветов субтропический неон 
покрыл многоэтажные скрижали. 
Библейский вечер! Он – всегда не он, 
он есть Они, ну, а они прижали 
число к числу и слово к слову в строй 
вогнали кулаком, пером, обухом. 
Киноцефалия! Стоит сарай сырой 
разбухшим до величия гроссбухом. 
А мимо гамадрил идет домой 
и одобрительно кивает брюхом. 
Геометрически трезвы умов дворцы, 
где звонки, как скворцы или болонки, 
забиты в суть по самый пуп столбцы 
и непреклонные колонки. 
Когда ученый кот иль пес влюблен, 
расчетливо мечтает он и бредит, 
и сальдо сальное облизывает он, 
с костями дебет проглотив и кредит. 
Число к числу – как стаи черных слуг. 
Киноцефалия! Как много суждено там! 
Лист или холст развернут, словно луг, 
где звери и цветы расписаны по нотам. 
Из падали теребит ворон жир, 
бараны и коровы на жировке, 
и жизнь, как музыка, упоена в ранжир 
в бухгалтерской аранжировке. 
Заведено уж видно искони 
у сей хвостатой и всесветной касты, 
что в сердце всем пихают иск они, 
как напоказ стооки и очкасты, 
причесаны, клокасты, но клыкасты. 
Добром они торгуют и грехом, 
приказчики, купцы и всепродавцы, 
на черных воронах летят они верхом, 
кровавоглазые псоглавцы. 
А рядом толпы маленьких макак 
и капуциники – как циники-ребятки, 
всё скок да скок, и все-таки никак, 
никак не прыгнуть к жизни на запятки. 
А если ты закис и захандрил, 
то, чтобы снова мог найти зацеп ты, 
тотчас является мудрец и врач мандрил 
выписывать столичные рецепты. 
Зады подняв, как знамена без дыр, 
наигрывая на последней струнке 
блюз «Трын-трава», на весь крещеный мир 
резвятся львиные игрунки. 
Надулся холст высоких парусов. 
Не празднуй труса! Заняты романом – 
и без купальников, и без трусов – 
на полотне Диана с Павианом. 
Киноцефалия! Огни, огни, огни! 
(С огнем играть – не то что чиркать 
     спички.) 
Согнем в дугу! – они, они, они 
во сне бормочут по привычке. 
Они вгрызаются в чужой изъян, 
и скалится во мгле дилемма злая: 
собачьей жизни нет без обезьян, 
а обезьянничать нельзя без лая. 
Великий раб себе стругает гроб, 
на всё посвистывает он сквозь пальцы, 
и, на глаза надвинув лоб, 
не видит он, судьбы своей холоп, 
что в душах, как в скитах, сидят 
     страдальцы, 
что у лесов бывают постояльцы, 
что есть еще бесштанные скитальцы, 
что питекантропы укромных ищут троп, 
что бегают мечтать неандертальцы. 
В музей таких! В нейлоновый футляр! 
Забрать от посетителей в перила! 
И стой, антропоморфный экземпляр, 
какая-то последняя горилла! 
И скачут танцы всех манер и вер, 
все по нутру – тангу, по рангу – танго. 
И падает из глаз, как из пещер, 
последняя слеза орангутанга. 
И к оной архаической слезе 
печально тянет руки шимпанзе. 
Киноцефалия! Ты – Веды и Коран, 
ты – Библия, ты – Лия и Ревекка, 
ты – давнее преданье человека, 
ты – свету на пути расставленный экран, 
ты – ванькино евангелие века. 
Киноцефалия! Я сам стеченье числ, 
как черных рек в отчаянной отчизне. 
Я сам – баланс и мука коромысл. 
Киноцефалия! Я сам и крив и кисл, 
как труп мертвецкий на своей же тризне. 
Да только что же проку в укоризне? 
Авось и есть трегубый смысл 
пообезьянничать в собачьей жизни. 
(Часть вторая) 
Киноцефалия! Святой ломбард! Амбар, 
куда сумбурные уложены пожитки! 
Рабов и бар безбожный бар, 
их обирающий до нитки, 
чтоб голый мир забрать в смиренную 
     рубашку, 
чтоб не шатались души нараспашку, 
чтобы прикрыть прекрасный райский 
     срам... 
Сарай вселенский! Хрюкающий храм! 
Прихрамывая, прешь ты по буграм, 
по выбоинам, по горам, по ямам – 
страной экранов, и картин, и рам, 
ценой утрат и травм, расплатой 
     мелодрам, 
потопом Ноевым всемирных телеграмм, – 
по трактам, автострадам и дворам, 
и полотняным море-окияном 
ревет со всем оркестром окаянным 
трагический трам-тара-рам. 
Проходишь краем кривд и косоглазых 
     правд – 
и сохнет дерево, одно на весь ландшафт, 
и сохнет дерево – от мудрости 
     досрочной, 
и сохнет дерево – от дури непорочной. 
Сухое дерево три века проскрипит, 
печать скрепит проскрипции законом – 
и душу вон! Возвысясь над амвоном, 
перед наляпанным, что клякса, фоном 
хрипит в дуду и врет в три горла 
     Еврипид, 
священнодействует Софокл над 
     саксофоном, 
и шествует прохвост, профан и солдафон, 
ликуя ликами и кулаками, 
и сам Аристофан расписывает фон, 
где птицы спарились лукаво с облаками. 
Киношествует в новшествах Эсхил – 
котурны он таскает как бахилы. 
Сатурново кольцо вертится что есть сил, 
и дурно пахнут хилые ахиллы. 
        Киноцефалия – 
        конец и край! 
        Хвост, бюст и талия, 
        валяй – виляй! 
        Киноцефалия, 
        знай дуй-играй! 
        О киноцефалический, 
        три-ум-фаллический, 
        о обезьяний рай! 
Природу раствори, как зыбкое окно 
в тяжелом воздухе, махровом, 
     густопсовом! 
Мигает в сумраке бессонном полотно 
афинским и ночам и совам. 
Циклопий глаз горит. Кренит, как борт, 
     экран. 
Топочет он что конь. Сухое море взрыто. 
Хохочет хор харит. Кряхтит подъемный 
     кран. 
Грохочут барабаны и копыта. 
Разодрана завеса. В царство быта 
Зевеса выслали. Уже кипит Титан, 
и книга Соломонова раскрыта. 
Из плексигласовых часов текут пески. 
Стоит сырой сарай, как скиния тоски. 
Совиный глаз горит. С Еленою парит 
на планере Парис, парит не уставая, 
и хорохорится хохлатый хор харит, – 
о моровая грусть и мудрость мостовая! 
        Киноцефалия 
        бежит за мной, 
        держа за талию 
        весь шар земной. 
        Мать твою молнию 
        и в шар, и в ось! 
        Эх, кабы кол в нее! 
        Авось, авось! 
А бородач, смотря на ню да инженю 
патриархально, матримониально, 
мамон почесывает: Ин женю 
сынов своих, покуда на корню, 
невесткины охальства извиню, – 
всё лучше, чем оженятся повально! 
Где взять русалочек, кикимор и шишиг? 
У этих шаг – не шаг, а только шик, 
лошадки заводной заученная походь. 
Но могут страсти истинной отгрохать 
на грош или на шиш. От каждой вспышки – 
     пшик. 
Шагает пшют как шах, за ним трясется 
     похоть. 
Киноцефалия! Моя, моя насквозь, 
пока не околею я, калека! 
Авось пронжу, как нож, авось проткнусь, 
     авось 
рожусь из жути с видом человека! 
Киноцефалия! Отплюнь меня, отбрось! 
Авось хоть час с тобой побуду врозь! 
Ты – Библия от века и до века, 
ты – филькина слепая фильмотека. 
Мы выродки твои и мигом цугом минем, 
а ты – как вечный караван-сарай. 
Помянем мы тебя авосем иль аминем? 
Хвост, бюст и талия – играй, играй! 
Я, как платок, закапан и заплакан, 
закопан до корней на смертную полынь, 
посажен на кол и поставлен на кон; 
но как мохнатый павиан-диакон, 
вращаясь звероликим зодиаком, 
на радость скорпионам, львам и ракам, 
тельцам, и козерогам, и собакам, 
мартышкам, гамадрилам и макакам – 
всей пастью, и всей шерстью, и всем 
     мраком 
не возглашу тебе: Аминь! 
И вечной памяти тебя я не предам, 
не гряну с хором «Взбранной 
     воеводе...», 
как пьяный поп пустившись по природе 
притопывать в косматом хороводе, 
вытаптывать в безумном огороде 
лихое «Во саду ли» по грядам. 
Киноцефалия! Был ясень, да засох. 
Киноцефалия! Гляжу я вбок, как Бог. 
И странничаю я в пространстве драном 
за страшным и раскрашенным экраном, 
где самого себя окликнул я врасплох. 
Киноцефалия! Зачем тебе дрожится? 
Зачем рожается чужая рожа вкось? 
Зачем дешевкой жизни дорожиться 
и, как собака, сторожить ложиться 
ложь – истину, пробитую насквозь? 
Ужели с жалостью придется подружиться? 
Ужель с ужимками мне суждено ужиться, 
и сам я – трижды маленький Авось? 
  
          1965


Популярные стихи

Валентин Гафт
Валентин Гафт «Фаина Раневская»
Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина «Сентябрь»
Валентин Гафт
Валентин Гафт «Сумка»
Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина «Это я...»
Олжас Сулейменов
Олжас Сулейменов «Аргамак»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Приходит врач, на воробья похожий...»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Твоя душа»